Судьба чоновцев, бывших заклятых друганов Никифора Грушакова, тоже совершила вполне закономерный зигзаг и у одного драматически замкнулась, другого скинула в лагерную помойку. В конце августа Тимофея на лесоповале придавило тяжёлой лиственницей, неподвижный, со сломанным хребтом он был привезен в лагерный лазарет, где санитары из блатных через некоторое время заморили парализованного чоновца, как лишнюю обузу, голодом. Фрола всё те же блатари, в закутке барака, в очередь опустили за то, что он регулярно приворовывал со столов в пищеблоке корки хлеба и жадно, на глазах у всех хватал и пихал в рот разные объедки. Теперь Фролу определили место обитания в углу, рядом с нечистотами и такими же изгоями, каким стал и он, бывший красный каратель, отличившийся тем, что в злополучном походе против кержаков больше всех пожёг изб и пострелял обезумевшей домашней скотины.
Чудны дела твои, Создатель!
Пустельга, искусно управляя матовыми полупрозрачными крылышками, распластала своё изящное, в светлом оперенье, продолговатое тельце в небесной синеве. Казалось, птица невидимым лучом привязана к солнечному диску, неподвижно стоящему в зените. Минька Раскатов, младший брат Степана, уже минут пять, как наблюдал за ней, сидя на шершавом, нагретом валуне, овальным боком торчащем из земли. Гремела боталом Жданка, степенная, с полутораведёрным выменем корова, когда подымала из травы и цветов свою бусую морду с тёмными шерстяными очками вокруг умных глаз. Поодаль от неё, но здесь же на сочном таёжном лугу, паслось еще четыре дойных кормилицы, три нетели, два не подложенных быка да с десяток прошлогодних и нынешних телят и тёлочек. Овцы сновали меж коров, трава сочная и высокая, спутанная, отойди овечка в сторону, через минуту завязнет в ней, а подъедать следом, подбирать подвижными тонкими губами стебли и обрывки зелёных листьев по примятым трубчатым бодыльям и утоптанному вязелю – это за милую душу!
Минька с весны присматривал за кержацким стадом, изучил повадки своих подопечных, знал, что Жданка, покуль не объест до корешка всю траву вокруг себя, не перейдёт на другое место. А вот Красуля, бодливая трёхлетка, обежит за день весь луг вдоль и поперёк, заглянет и в заросли черёмухи, а там, как известно, по низам одни палки да сухие сучья – не пролезть! Однако не для Красули, та напрямки, с хрустом, пройдёт все заросли, правда, опосля завсегда вертается к стаду. Или взять быка Буяна – смирнее скотинки Минька не встречал за свою двенадцатилетнюю жизнь, и пущай он огромный и чёрный, как твоя туча, зато на нём катайся сколько заблагорассудится, вот тока б успеть на спину широченную взобраться с бугорка. А Митяй, тот, не гляди, что видом смирённый, как рогом зацепит – в кусты и улетишь.
Монастырское стадо обитало отдельно, на выпасах за мохнатыми, в кедрачах, скалами. Иногда, по недосмотру Миньки либо послушниц, что попеременно пасли свой скот, стада сходились где-нибудь на полянке. Коровы, те, боднув друг дружку пару раз по случаю негаданной встречи, возвращались к поеданию цветочных бутонов и ядрёных побегов. Быки же, а в монастырском табуне их тоже было два, сходились в схватке не на шутку. Причём верх всегда одерживал Буян, даже и тогда, когда трусливый перебежчик Митяй пробовал исподтишка поддеть его рогами сбоку, в то время как он валял очередного соперника по земле. Буян, не отпуская прижатого противника, изворачивался своим мощным корпусом так, что под блестящей чёрной шерстью ходили бугры мышц, и лягал задними тяжёлыми копытами Митяя с такой силой, что тот кубарем летел в траву. Послушницы, всплёскивая руками, бегали вокруг дерущихся быков, боясь приблизиться; коровы равнодушно поглядывали на это представление, поминутно отрыгивая и пережёвывая жвачку, а Минька, стоя в сторонке, переживал и радовался победам своего могучего любимца.
Вот и сейчас паренёк боковым зрением заметил шевеленье слева, там, где одиноко стоящую, высоченную и полузасохшую лиственницу зелёным пологом окружали кусты акации и калины с наливающимися кистями ягод. Минька вскочил с камня. Неужели опять монахини проморгали своё стадо, и Буяну снова надобно расшвыривать по всей опушке назойливых быков? И ведь стадо увести уже не успеть! Но опасения оказались напрасными. На поляну из кустов выступили четверо мужиков: среди них брат Степан с пилой – лучком, и с топорами на плечах Семён Перфильич, Меркул Калистратыч и бергал Михаил Антропов.
– Братка, отгони табун с поляны подале! – приветливо помахал свободной рукой Степан. – Мы нонче валим вот эту богатыршу, – он указал пилой на одинокую в три обхвата лиственницу.
– Цыля, цыля! Но-о! Давай, пошли отсель, пошли! На том лугу трава вкусней!
