Стадо неохотно, но подчинилось зычным командам и окрикам и вскоре перешло через лес на другой недалёкий лужок, откуда Миньке хорошо были слышны звуки пилы и дружный стук топоров. Спустя какое-то время паренёк услышал крики: «Бойся! Остерегись!» – и раздался характерный треск раздираемого падающего дерева, затем последовал гулкий удар чего-то тяжёлого о землю. И в тот же миг соседнюю поляну наполнили возбуждённые мужские голоса.
– Калистратыч, глянь, чё ж это за чудо!
– Да я и сам отродясь такого не видывал!
– Мужики, вблизь не подходи! Съедят ить, зажалят!
– Михаил, беги в поселье! Пущай бабы сбирают посудину, какая есть – и сюды! Тока аккуратней!
– А я, Семён Перфильич, до монастыря, одна нога здеся, другая там! Надоть имя обсказать!
– Давай, Стёпушка! Да пущай Северьян Акинфыч захватит инструмент: роёвни и сетки с холстиной. Авось сподобимся рой снять. А мы с Меркулом Калистратычем покуль здеся приглядим!
Картина, открывшаяся Миньке из-за куста крушины, куда он пробрался, чтоб лучше разглядеть происходящее на поляне, была поистине необыкновенной. Разваленная по стволу надвое от страшного удара оземь, лиственница лежала наискось через лужок, метрах в двадцати от любопытного паренька. Ближе к обломанной при падении кроне коричневыми смерчами кружило несколько пчелиных роёв. Под ними, в исковерканном полом чреве дерева, жёлто поблёскивали на солнце, отстроенные, видимо, не за одно десятилетие, соты. Ниже, метрах в пяти ввысь от комля, вся сердцевина была заполнена засахаренным мёдом – кладовая тружениц не за один сезон.
С противоположной стороны поляны, на почтительном расстоянии от раскуроченной пчелиной колонии, из зарослей черёмухи, негромко переговариваясь, осторожно выглядывали Семён Перфильич и Меркул Калистратыч.
– Покуль светло, к им не подступиться. Меня уж с десяток жакнули.
– Сёма, аль ночью они не кусаются? Да ишо более, нежели теперя! Надоть крепко обмозговать, как к им подобраться и обезвредить. Дождёмся Акинфыча и обсудим.
– Я вот удивляюсь – как пчёлы допустили, штоб мы листвягу-то спилили? Я ишо тады приметил: две-три налетали, покрутились, я отмахнулся, они затихли. А чё творилось наверху, дак шуму оттель и не слыхивали.
– Гнездо-то ихнее высоко, опять же ветки нас скрывали. Пчела покуль сообразила, чё по чём, лесина-то уж пала да разломилась, имя и стало не до нас.
Меж тем заросли вокруг поляны наполнялись кержацким народом. Мужики и бабы с уважением разглядывали поваленное дерево, вездесущие при других обстоятельствах ребятишки сейчас не шибко-то высовывались – больно зло гудели рои, то сбиваясь в одну живую, подвижную светло-коричневую кучу, грозно снижающуюся к сотам, то снова распадаясь на самостоятельные вертикальные смерчи.
Скорым шагом прибежал Северьян Акинфыч с тремя монахинями. У всех в руках и под мышками сетки – накомарники, холщовые халаты с капюшонами, рукавицы – верхонки со свободным, для удобства в работе, отдельно прошитым, указательным пальцем, и у каждого по матерчатой роёвне – ловушке. Акинфыч, кроме того, нёс в левой руке еще и зажжённый дымарь. Степан замешкался где-то на поселье, куда он, известив монастырских, направился запрячь лошадь в волокуши, дабы сподручней вывозить нежданный, но благодатный, яко манна небесная, дикий мёд.
– А семей-то пчелиных не одна! – восторженно прокричал монастырский сторож кержакам, когда немного отдышался и осмотрелся. – Вона, гляньте-ка, один над другим и дупла – летки поколотые. У их теперя война идёть меж собой, они ить смешались при ударе оземь. Беда будет, побьют ить друг дружку. Давайте, матушки, наряжайте мужиков, кто посмелей, надоть вырезать соты и складать порознь. Авось отыщут «божьи мушки» всяка своё гнёздышко. Поди ж и матки – хозяйки не сымутся и не уведут за собой куды не попадя деток своих. Поспевать надоть, мужики, ой как поспевать! – азартно причитывал Северьян Акинфыч, уже снаряжённый, но с еще не опущенной на лицо мелкой сеткой.
Минут через пять закутанные в халаты кержаки подступили к поверженной лиственнице и принялись дружно вырезать запечатанные соты. Более внимательно и осторожно отнеслись они к тем сотам, в ячейках которых был посеян расплод. Их, облепленных яростно жужжащими пчёлами, смельчаки бережно клали поверх медовых и сот с хлебиной.
Когда работа была сделана, мужики во главе с Акинфычем отошли на безлюдный край поляны и стали наблюдать: слетятся, нет ли, труженицы к своим, наспех восстановленным гнёздам? И действительно, через некоторое время воздух над лиственницей опустел – пчелы, отыскав родные соты, умиротворённо приземлялись туда и начинали ползать по выложенным, наподобие своеобразной мозаики, сотам. Лишь на одну из четырёх рукотворных колодок не сели пчёлы, видно, самая опытная и старая матка увела семью сразу, в первые минуты после катастрофы куда-то в запасное место, в потаённое дупло. Потому что и к вечеру, когда уже все рои были пойманы и усажены в роевни, эту полевую колоду пчёлы не обсели, так, подлетит какая-нибудь шальная бродяжка, черпанёт хоботком медка из расплёснутой ячейки и убирается восвояси.
