РОСПИСЬ ПОЖИТКАМ ОТСТАВНОГО ШТАБС-КАПИТАНА МОСЦЕПАНОВА, СОСТАВЛЕННАЯ ПОРУЧИКОМ ГОРНОЙ РОТЫ ПЕРЕВОЗЧИКОВЫМ В ПРИСУТСТВИИ УСТАВЩИКА МАТВЕЕВА И ЛЕКАРЯ НЕПЛОДОВА 19 МАЯ 1824 ГОДА:
«Складни святителей обложены медью. Полотенце простого полотна.
Штаны кожаные ветхие.
Евангелие русское, устав артиллерийский, святцы одне.
Подушка пуховая под наволокой китайчатой лазоревой.
Перина.
Трость камышовая с набалдашником медным.
Мундир штабс-капитанский ветхой.
Седло немецкое ветхое, два пистолета кухенрейторов- ских, шпага в портупее.
Шляпа шерстяная.
Картуз сукна мясного цвету ветхой.
Одеяло заячье ветхое, одеяло выбойчатое—подбито мехом песцовым.
Халат лазоревой аземской, ветхой.
Тарелок оловянных две, блюдо небольшое одно, другая посуда.
Гребень костяной ветхой.
Трубка.
Две щетки — одна платяная, другая сапожная.
Одне ножницы, оселок старый, клок пестряди. Чаю две плетенки.
Чернильница порцелиновая».
XXXII
Уголовные дела на уральских заводах подлежали ведению пермского берг-инспектора. Губернский же прокурор осуществлял надзор за правильностью течения заведенных дел и содержанием арестантов. Тем не менее подробно их обязанности разграничены не были. Булгаков занимался всем вообще происходящим на уральских заводах, в том числе и правосудием, а Баранов — всем, касающимся правосудия, в том числе и на заводах. Отсюда проистекали порой всякие мелкие разногласия. Но они неизменно вскоре оказывались исчерпаны, поскольку и Булгаков, и Баранов главным почитали казенный интерес, который без владельческого и управительского тоже удовлетвориться не может.
В деле Мосцепанова они сразу пришли к обоюдному согласию. Дело было ясное, и его следовало окончить скорейшим решением судебных мест. Для этого оно поступило из екатеринбургского суда в пермский, а сам Мосцепанов посажен был не в острог, а на гауптвахту. После екатеринбургских строгостей его надеялись умягчить такой поблажкой, склонив к признанию вин. Однако Мосцепанов никаких вин за собой не признавал и отказывался отвечать в суде на вопросные пункты, об-
виняя в беззаконии не только нижнетагильских управителей, но уже все начальство Пермской губернии.
Таким образом, дело приобретало оттенок государственный.
Кроме того, течение дела неожиданно замедлилось отказом протоиерея Капусткина в нем участвовать. Ка- пусткин утверждал, что Мосцепанов выстрелил в него по случайности, преступных намерений не имея. «Так ведь угрожал же он пистолетом!» — настаивал Васильев. «Что ж, что угрожал, — отвечал Капусткин. — Может, он сам в себя выпалить хотел? Нет, я ему не судья. Пакостный он человек, а я свое дело сделал. Бог ему судья...» — «Да как же бог!» — возмущался Васильев. Его такой оборот вовсе не устраивал. И так не сумел он с искусством выполнить губернаторского поручения, принеся Антону Карловичу одни новые беспокойства. Тот уже к нему всякое расположение потерял, в кабинет для разговоров зазывать перестал и, проходя мимо, брезгливо морщил тонкие ноздри, будто от Васильева несло непотребно.
«Да вот так же, бог!» — невозмутимо отвечал Капу- сткин.
И Баранову он то же говорил без всякого смущения.
Из Нижнетагильских заводов, куда снаряжены были двое заседателей екатеринбургского суда, шли в Пермь листы свидетельских показаний, перечеркнутые понизу знаком «зет», и заключения самих заседателей, «зетом» не перечеркнутые. Из них окончательно стало ясно, что все жалобы Мосцепанова суть изветы. Кое-какие незначительные непорядки, правда, обнаружились, но их никак нельзя было счесть беззакониями в собственном смысле, а лишь отступлениями от закона нравственного, который, как известно, различными людьми различно понимается. «Закон нравственный, — писали заседатели, — он, конечно, соблюдаться должен, но и строгость тоже необходима, ибо при отсутствии ее, особливо на уральских заводах, населенных народом дерзким и грамотным, нравственность быстро в упадок приходит, и закон нравственный слишком различно начинает пониматься работными людьми и начальственными лицами, отчего случаются всякие происшествия...»
Вместе с этим письмом прибыла из Екатеринбурга книга под названием «О благородстве и преимуществе женского пола». Просмотрев ее, Булгаков решил, что к делу она не пригодится, и подарил книгу Антону Карловичу не без тайного намека на известные всему свету достоинства баронессы Юлии Крюднер.
