Звук шагов разносился по пустому зданию училища с той неприятной гулкостью, которая всегда возникает к вечеру в присутственных местах и прочих не предназначенных для житья зданиях, невольно заставляя идущего ступать потише.
Приотворилась дверь, и в комнату просунулась темная курчавая голова Лешки Ширкалина.
Лешка был в училище своим человеком. Он обучал служительских отроков грамматике и риторике, а кроме того, присматривал за помещавшейся в соседней комнате библиотекой.
Вслед за ним на пороге появился Семен Мичурин.
Лешка подошел к столу, склонился над чертежом:
— Ну, Петьша, натурально в раю живем! Вертоград рифейский. А? Ты еще меня сюда вставь. Чем я не картинка? Шинелишку имею, сюртук, штаны немецкие, с карманом. Виски могу наперед зачесывать, ровно купчик либо дворянчик...
— Кончай, надоело, — мрачно сказал Семен.
Был он невысок, узок в кости, и его крупная голова с широким носом и тяжелыми скулами казалась приставленной к телу по ошибке. Лишь серые глаза Семена смягчали эту несуразность. Они смотрели на мир открыто и беззащитно.
— Дворовый человек есмь! — объявил Лешка. — Ныне и вовеки...
Разговор потек по обычному руслу, извивы которого заранее были известны всем троим.
— ...Сегодня хорош, а завтра не угодил чем и — по- жалте, Лексей Терентьич, ножку вашу. Мы ее в железа закуем и к столу приспособим. Посидите так денька три, подумайте... Рогом козел, да родом осел!
Осенью, когда Семена Мичурина собирались перевести в Кизеловский завод, они все втроем решили в знак вечной дружбы поставить себе на теле одинаковое клеймо. Петр сделал рисунок —треугольный щит с четырьмя полями. В одном поле начальные буквы их имен, в другом — якорь, в третьем — недреманное око божье, в четвертом же — голова орла, сжимающего клювом кинжал. Затем Петр отдал рисунок знакомому столяру, попросив вырезать на доске и вставить по вырезанному тонкие медные проволочки остриями вверх — чтобы не накалывать рисунок иголкой, а разом припечатать. Но столяр, усомнившись, представил рисунок Поздееву. Тот усмотрел в орлиной голове с «кинжалом опасные предположения, и Петр с Семеном прикованы были на трое суток к ножкам конторских столов. Так и сидели у бумаг, не вставая. Еству им из дому носили, а на двор сторож по очереди выводил. Мера эта была обычным наказанием. По распоряжению господ владельцев лиц служительского сословия вицами не штрафовали. А если штрафовали, то за самые тяжкие провинности, после чего к исполнению прежних должностей уже не допускали.
Лешка же наказания избег по чистой случайности, поскольку уехал в то время к матери, а потом дело забылось...
— От бога мне одно дадено, — витийствовал Лешка,— от людей же иное. Я по уму и по образованности даже тут, в Чермозе, не так жить должен. Вы рассудите! Вот графиня Строганова в столице горное училище основала. Лазаревы здесь горнозаводской класс учредили. А зачем? Дабы свет знания в души крепостные пролить? Как бы не так. Им же нас учить выгодно. Выгоднее, чем мастеров из немец выписывать. Что ж мне о благодарности-то твердят! И Иван Козьмич, и соседи, и матушка даже. Как домой в Кизел приеду, так она все о благодарности да о 'благодетельстве. Слушать тошно! Это Лазаревы нам благодарны быть должны, — Лешка мотнул головой в сторону абриса нарезного станка, висевшего на западной стене класса.
Там, за этим листом, за кирпичами училищной стены, за лесами, реками и городами, дыбил бронзового коня фальконетов всадник, и ангел на шпиле собора Петропавловской крепости сжимал золоченый крест, осеняя им северную Пальмиру с ее розовым гранитом, людскими толпами и главной конторой лазаревских вотчин на Невском проспекте против Гостиного двора... Петр никогда не бывал в этом городе, носившем имя его державного тезки, но по рассказам мог представить его себе столь же явственно, как Кизеловский завод или Полазненский.
— Будут они тебе благодарны, — бросил Семен. — Дожидайся! Хватает у них таких благодетелей.
— А что! — вскинулся Лешка. — Куда они без нас? — его смуглое румяное лицо горело вдохновением. — Вот, к примеру, самого управляющего возьмем,
Ивана Козьмича. Что он может? Ну, на счетах выручку кинуть или народ на работы нарядить. Еще чего? Кафтаном наградить, под розги отправить... А разве он в заводской механике разумеет? Маркшейдерскому, положим, искусству обучен? Да сами господа владельцы наши. Что они в железном деле понимают? На золотник с полушкой. Роскатный стан от плющильного отличить не сумеют. Вот Иван Екимыч... Его в прошлом году государь камергерского звания удостоил. А за что, спрашивается? За пожертвования на устройство выставки мануфактурной!
— У Лазаревых и мануфактуры есть, — вмешался Семен. — Не один наш завод.
— Все равно нам по нужности нашей все права дадены быть должны, какие у купцов есть!
— А мастеровым?—осторожно спросил Петр.— И прочим работным людям?
