Архипкино хозяйство располагалось в версте от училища, на полпути к Екатерининскому заводу. В общей ограде стояли две избы — одна большая, чистая, под железной крышей, другая поменьше, неказистая. Не изба, а так, сараюшка. В первой жил сам Архип с женой и сынами. В ней же имелась особая горенка, куда заходили погулять приказчики и прочие лица служительского звания. Мастеровым и мужикам вторая избенка предназначалась. В ней помещались два длинных стола, лавки, а на стенах висели картинки: «Осада Варны», «Переправа государя императора Николая Павловича через Дунай в лодке с запорожскими казаками, перешедшими под его знамя из турецкого войска» и еще одна, изображающая пропившегося донага человека, которого тащат крючьями в подпол синие черти. Многие удивлялись, зачем Архипка держит в заведении такую вредную для себя картинку. Но Петр подозревал, что под ней веселье еще разгульнее шло, как на краю пропасти. Архипка в убыток себе ничего не делал. И с такой картинкой пропивали углежоги, кузнецы и литухи последнюю рухлядь — кафтаны и запоны, рубахи и сапоги.
Дорогой Лешка завел сторонний разговор, что Петру было неприятно, — не зажегся, выходит, раз так спокойно о всяких пустяках рассуждать может. А когда пришли и жена Архипкина положила перед ними огурчики, поставила миску с квашеной капустой и два ковшика— один с вином, другой с квасом, Лешка первым опрокинул чарочку, не дожидаясь Петра, и сказал:
— Заговор, значит, предлагаешь...
Петр успокоился, — не так уж безразличен был Лешка, как хотел казаться.
— А чего нам этого слова пугаться? Господа, они тоже когда-то заговор составили, чтобы у простых людей вольность отнять. Они свои законы установили, а мы свои установим.
— Ты никак законы переменять собрался! Что мы, сенаторы?
— Рылеев и те офицеры, — напомнил Петр, — тоже не сенаторы были, не в больших чинах.
Лешка присвистнул:
— Они хоть мимо Сената вольно хаживали. А нам и в Пермь без опросу не уехать... Потом, откуда ты знаешь, что они против рабства шли? Ведь дворяне. Может, они такими словами друг перед другом прикрывались, а сами свою выгоду в уме держали. А?
— Нет, — сказал Петр. — Рылеев не такой человек был. Я его стихи читал и знаю. Мне их Чернов дал, когда из Петербурга приехал.
— Ладно, — согласился Лешка, прихлебнул квасок.— Составили мы общество. Дальше что?
— Сперва оно в Чермозе распространиться должно, это первое. Затем с соседними заводами сношения установим, отыщем тех людей, что надписи оставили. Это второе. А там и подняться можно. Железо у нас на Урале есть. Будем пушки, ядра лить. Хлеб тоже есть. Найдется, чем войско прокормить. Это третье. И служительского сословия людей привлечем, и мастеровых...
— Как же ты их привлекать будешь? — спросил Лешка.
— Через секретные приглашения.
— Если так, то нам лишь на себя рассчитывать надо. Больше не на кого.
— Да как же не на кого! — поразился Петр. — Вот осенью мужика в Перми схватили. Он, будто, сон видел, что одна свеча зажгла тыщу свеч. И голоса ему были. Никто, возглашали, не может сказать человеку «ты мой», кроме одного лишь господа...
За дальним концом стола сидели два мужика. Они уже изрядно подпили, и один другому рассказывал про некоего зырянина, который у мощей, лобызаючи их, палец откусил и во рту унес. Подобную историю Петр слышал еще в детстве, когда всей семьей ездили на пасху в Пыскорский монастырь. Там тоже были мощи. Из- под истлевших пелен выставлялись коричневые сухие ручки с вложенной в них свечой. Ручки были не страшные, будто вылепленные из вощеной бумаги, и под их игрушечной плотью проступали расходящиеся веером полоски косточек — тонких, словно куриных. «Приложился и откусил, — возмущалась мать. — Себе исцеление, а
другие как хотят...» — «И проглотил?» — спросил брат Николай. В глазах его стоял ужас. Хотелось представить вкус этого откушенного пальца. Почему-то казалось, что он должен быть сладковато-безвкусным, как мертвая, ороговевшая кожа у ногтей...
Одна и та же бессмысленная история вот уже десять лет кочевала по окрестным деревням и заводам. От этого неожиданного совпадения Петр ощутил вдруг, как нахлынуло 'безразличие к исходу их с Лешкой разговора. То самое безразличие, которого в Лешке испугался.
Он встал:
— Завтра скажешь, что надумал.
— Да я сейчас скажу, — Лешка тоже поднялся.
Петр отрешенно посмотрел на него:
— Ну?
— Общество среди своих людей составить нужно. И потихоньку, друг другу помогаючи, здесь, на заводах, власть забирать. К должностям подыматься. А там видно будет. Согласен на такое, пиши манифест и начнем разговоры вести.
— Только я и про вольность напишу, и про рабство,— сказал Петр. — Ты не понял, другие поймут. Да и ты после поймешь.
— Пиши, — согласился Лешка. — Без этого тоже нельзя.
На улице он заговорщически коснулся руки Петра:
— Ну что, заберем силушку?
— Заберем, — улыбнулся Петр.
Воображение представило ему огромное летнее солнце, встающее над крыльцом заводской конторы, откуда они с Лешкой читают вольным жителям Чермоза, одетым в чистые рубахи, написанный им манифест.
VIII
