— Властитель и тиран моих плачевных дней, — начал вдруг декламировать Семен, — Кто право дал тебе над жизнию моей? Закон? Какой закон? — Он слегка присел, покачиваясь на спружиненных ногах, словно кавалерист, отвел назад руку с саблей. — Одной рукой природы создан и ты, и я, и всей земли народы! — Сабля вылетела вперед и снизу, наискось, подсекла у самой головки высокий стебель тысячелистника. — Ну, мазилка, знаешь, чьего сочинения стихи?
— Твои, верно? — ответил Матвей.
— Гнедича! — Семен торжествовал. — Называются «Плач перуанца к испанцу».
— Ладно, — закончил Петр. — Будем пока проводить секретные приглашения. Согласно второму параграфу.
— Россияне! — заорал Семен. — Бог и свобода!
Петр повернулся к Матвею:
— Не хочешь ли клятву принести?
— Погожу пока, — равнодушно отозвался тот. — Я еще вашей бумаги не читал, манифеста то бишь...
XI
Наступившее лето разбросало всех в разные стороны. Федор Наугольных уехал в Полазненский завод, где жила его мать. Степу Десятова отозвали в Петербург, в главное правление. Семен командирован был в Кизел. Лешка же, к которому благоволил Клопов, уехал в Пермь. Там он должен был держать экзамен при гимназии, чтобы на законных основаниях получить звание учителя. Сроки экзамена все время откладывались, и Лешка оставался в Перми вот уже второй месяц. Он прислал Петру письмо, пустое и болтливое, но замечательное тем, что скреплено было черновосковой печатью. При некотором напряжении можно было рассмотреть на ней изображение корабля, плывущего к гористому берегу, а над кораблем, по ободку, надпись: «Поспешай». Никакой печатки у Лешки прежде не имелось. Вероятно, в виду предстоящего повышения в должности он заказал ее в Перми для пущего самоуважения. Это было неприятно: мог бы и кольцом припечатать!
Правда, Матвей Ширкалин и Мишенька Ромашов обретались в Чермозе. Но Матвей был занят — по заказу вотчинного правления рисовал с литографий большие портреты господ владельцев, да и вообще после того заседания никакого интереса к обществу не проявлял. А Мишенька послушно соглашался со всем, что говорил Петр, но сам встреч с ним не искал и даже, вроде, старался их избежать.
В июле Петр пытался провести еще несколько секретных приглашений. Причем о намерении восстать не упоминал, а конечной целью выставлял прошение государю. Однако и эта уловка успеха не принесла. Ответом были недоуменные взгляды, остережения, а то и прямые угрозы доношения по начальству.
В конце июля Петр несколько дней провел у заводского колеса — смотрел, насколько можно ставни у плотины прикрыть, дабы и расход воды сократить в обмелевшем от жары пруде, и молотовую фабрику не обессилить. В это время и подошли к нему двое кричных мастеровых: Пермяков Иван да Ширинкин Иван. Потоптались возле, посетовали, что пруд мелеет — не как в прошлые годы, а затем, робея, попросили составить для них прошение. Петр спросил, о чем прошение.
— О неправде, —сказал Иван Пермяков.
— Что ж за неправда?
— А такая неправда, что денежных плат нам не додают!
— Куда ж вы прошение-то послать думаете? В главную контору? Или самому Христофору Екимычу?
Петр вообще ко всяким прошениям с недоверием относился. Сколько их писалось на его памяти! И в Петербург, и в Москву, и в губернию, и в горный город Екатеринбург. Отец, тот однажды самому государю написал — и все бесполезно...
— А куда присоветуешь, — сказал Иван Ширинкин, кудлатый парень лет двадцати пяти.
— Горному-то исправнику жаловались?
— Что толку... Рука руку моет, и обе хотят белы быти!
Петр задумался. Пожалуй, имело смысл написать прошение губернатору. По заводу упорно ходили слухи, что губернатор имеет к Поздееву какие-то претензии и даже просил Лазаревых о снятии его с должности управляющего.
— Ладно, — согласился Петр. — Говорите ваши неправды...
В тот же вечер он составил прошение пермскому гражданскому губернатору, действительному статскому советнику Гавриле Корнеевичу Селастеннику.
