«Ваше Превосходительство, Милостивый Государь,— писал Петр. — Истомленные чинимыми над нами здешним заводским начальством неправдами, осмеливаемся прибегнуть к Вашему заступничеству в надежде на милосердие, не однажды уже явленное Вашим Превосходительством, о чем многие слухи и достоверные известия имеем. Находясь при кричной фабрике Чермозского, господ помещиков Лазаревых, железоделательного заводу, мы, Пермяков Иван да Ширинкин Иван, да Ширинкин Егор и прочие мастеровые люди числом одиннадцать человек, из следующих нам за работу денежных плат прикупаем на свой счет употребляемые для носки угля решетки по 15-ть и 20-ть копеек каждая, а употребляемые при той работе железные инструменты, как-то: клещи, лопатки и фурмы приказывают нам делать из отпущенного на крицы чугуна. Буде же из тех криц не выкуется положенное количество железа, то вышепоименованные инструменты и починка их не только не причисляются к налично выкованному железу, но вычитается за те инструменты и починку их из платы, как за угар в чугуне. Здешний заводской исправник Неплодов Константин Сергеевич, будучи известен о таком непорядке, не принимает никаких действий в направлении, следующем ему по должности. Посему слезно просим: сжальтесь, Ваше Превосходительство, не оставьте нас Вашим попечением...»
На другой день Петр отдал прошение Ивану Ширин- кину. Спросил:
— Из вас грамоте кто знает?
— Я знаю маленько, — сказал Ширинкин.
— Тогда и это промеж себя заодним прочтите, — Петр протянул ему манифест ревнителей вольности. — Только осторожно читайте, не на людях... Руку-то разберешь?
XII
К экзамену Лешка готовился обстоятельно. Но его быстрехонько спросили по священной истории, велели решить задачу, написать рассуждение о сыновней почтительности и отпустили с богом, оказав через день зайти за свидетельствам. В пять часов пополудни Лешка, несколько ошеломленный легкостью испытания, вышел из гимназии на залитую солнцем Сибирскую улицу. Итак, мечты его начали сбываться. Он, Лешка Ширкалин, внук чумазого углежога и сын последнего конторского копииста, поднялся к такой должности, о которой думать не смели его отец и дед. Чрезвычайное это событие следовало с кем-то отпраздновать. Но с кем? Знакомец Клопова, приказчик лазаревской лавки, у которого Лешка жил все это время, относился к нему без уважения и даже за стол сажал отдельно. Потому домой идти нисколь не хотелось. Лешка прошел вверх по Сибирской, постоял на углу Верхотурской и, поколебавшись немного, свернул к заведению госпожи Свистоплясовой, где у него имелась знакомая, разбитная чернявая девка лет двадцати трех по имени Марфуша.
Она приглянулась Лешке давно, в первое посещение. Тогда Марфуша посмотрела на его пальцы с несходящими сизыми ободьями под ногтями и сказала, что такие ободья выдают отменную жизненную способность. «Ты никак цыганка?» — опросил Лешка. «Хоть и не цыганка, а с цыганской кровинушкой!» — «Так погадай». Она взяла его ладонь, щекотно провела по ней ноготочком: «Долго жить будешь. Только четырех вещей в жизни опасайся!» — «Каких же?» — спросил Лешка. «Белой книги, черной ковриги, раннего венца и медного кольца». При упоминании последней опасности он вздрогнул. Марфуша засмеялась: «Берегись еще любви без памяти и памяти без любви!»
С той поры Лешка часто бывал на Верхотурской улице и вполне освоил тамошние правила обхождения. Купив бутыль цимлянского и кое-(какой снеди, он поднялся наверх, в Марфушину келью. Марфуша находилась в унылом расположении духа. Появлению его нимало не обрадовалась, и Лешке тут же расхотелось хвастать выдержанным экзаменом.
Выпив первую рюмку, Лешка ощутил в душе тоскливую пустоту. И, сам толком не понимая, зачем он это делает, начал вдруг врать Марфуше, будто приходится незаконным сыном помещику Бутеро-Родали.
— А колечко что же медное носишь? — лениво спросила Марфуша.
— Это особенное колечко, — лихо заливал Лешка. — Мне по нему батюшкины приказчики деньги выдают.
Марфуша оживилась:
— Деньги? Так дай мне сто рублей!
— Со всем бы удовольствием, но никак не могу. Я их все батюшке назад отсылаю. От неведомого будто благодетеля.
— Ну и зря, — сказала Марфуша. — Уж и не брал бы тогда.
— Дура ты! — рассердился Лешка, не нашедшись, как объяснить эту несуразность. — Тебе в благородстве не понять ничего!
И так стало обидно, такое одиночество взыграло в сердце, что он, не допив вина, положил рядом с бутылью рубль и вышел на улицу.
