За Маргаритой следовал ее сын Эдуард в оранжевом атласном камзоле до бедер, на котором были нашиты черные бархатные львы с глазами и когтями из изумрудов. Голову его увенчивала шляпа наподобие широкого валика, охватывающего голову, с ниспадавшей на плечи массой пестрой ткани. Эдуард Уэльский разительно не походил на свою мать, однако он был настоящим Ланкастером, белокурым и сероглазым, как и все мужчины в этом семействе. Филип пригляделся к принцу – вот тот человек, что отныне занял его место в сердце Анны. Он нашел, что принц недурно сложен, но лицо его показалось Майсгрейву капризным и слащавым. Впрочем, парижские мещанки были просто в восторге от юного Ланкастера.
– Ах, принц Эд! Как хорош! Какой персиковый румянец, какие ямочки на щеках, какая улыбка!..
Эдуард оказался совсем близко, и рыцарь видел, насколько тот похож на своего отца, Генриха VI. Тот же прозрачный отсутствующий взгляд и безвольная складка у губ. Наверное, Маргарита хотела бы видеть в этом улыбчивом принце больше твердости и мужества, но, как бы там ни было, принц – наследник Ланкастеров и ее надежда на престол.
В то же мгновение Филип увидел и Уорвика. Еще в Англии ему доводилось встречать Делателя Королей, и сейчас он тотчас узнал эту высокую прямую фигуру, эту горделиво посаженную голову, эти светло-зеленые миндалевидные глаза. Сейчас взгляд графа был спокоен и благожелателен, как у льва, отдыхающего после охоты. Высокий лоб и горделивые дуги бровей – все как у Анны. У Филипа невольно дрогнуло сердце при мысли, как похожи отец и дочь. Правда, лицо девушки было лишено отметин сильных пагубных страстей, отмеченных на лице графа. Высокий, поджарый, мускулистый, двигавшийся легко и непринужденно, Уорвик, казалось, прожил жизнь не среди бурь и трагедий, когда вокруг лилась кровь, гибли соратники, предательства и измены сменяли друг друга, а в сельском уединении. Его достигавший колен камзол из серебристо-серой узорчатой парчи, отделанный соболем, был перехвачен широким поясом, с которого свисала шпага с дорогой рукоятью, пышные рукава были разрезаны от предплечья до кисти, позволяя видеть узкие шелковые рукава нижней одежды. На груди Уорвика сверкала цепь, украшенная крупным жемчугом, а на голове был берет из мягкого бархата, с которого, по моде того времени, ниспадал черный шелковый шарф, переброшенный через плечо.
Граф поддерживал под руку изысканную красавицу. Филип не сразу разглядел ее, но когда она оказалась ближе, у него упало и гулко забилось сердце. Анна Невиль… И тем не менее он не узнавал ее. Боже правый! Неужели эта холодная как мрамор принцесса и есть та взбалмошная девочка, которая сгоряча бросилась в его объятия, та, что глядела на него преданными глазами?
Сзади гомонили:
– Ага, вон показалась и невеста Эдуарда Ланкастера!
– До чего же хороша! Ходят слухи, что она приехала в Париж в одежде простого стрелка, преодолев по пути неисчислимые препятствия и опасности.
– Да полно, кума! Взгляни, да разве такая принцесса опустится до того, чтобы гарцевать по-мужски по глухим дорогам?
Филип жадно смотрел на Анну. Тысячи картин всплывали в его памяти: Анна, остриженная как мальчишка, хохочет над скатившимся с лестницы монахом; Анна, рывком, без стремян, прыгающая в седло; Анна, утешающая Оливера… Анна с запрокинутой головой и полуопущенными веками, трепетно замершая у него на груди… Было ли это? Даже в Уорвик-Кастл она оставалась самой собой. Но сейчас… Он не узнавал ее. Замерев, пораженный и растерянный, Филип не сводил с нее горящего взгляда, ловя каждую черточку ее лица.
Она казалась старше. Были ли виной тому белила и румяна, скрывавшие смешные веснушки, или то, что брови ее были выщипаны и подведены китайской тушью, или само лицо, на котором утвердилось выражение чуть изумленного высокомерия? Еще не отросшие волосы девушки были тщательно скрыты под головным убором в виде высокого раздвоенного посередине каркаса из серебряной проволоки, обтянутого тонкой, расшитой золотыми узорами тканью, спускающейся на спине немного ниже плеч и унизанной по краям рядами мелкого жемчуга. Длинная, как стебель, шея изящно несла горделивую головку.
Анна прошла. Отороченный мехом шлейф ее зеленого с золотыми цветами платья несли два пажа. Мимо Филипа проходили еще какие-то люди, но он стоял, ничего не замечая, глядя ей вслед. Могло ли быть у него что-либо общее с этой высокородной леди? Разве мог он ожидать, что обнаружит в ней столь разительную перемену? Когда-то он сказал: «Я мечтаю увидеть вас, Анна, в окружении блеска и величия». Так и случилось. Отчего же теперь так больно?
«Она не могла так измениться за несколько дней. Значит, все это было всегда, а я – жалкий слепец. А любовь? Просто игра молодого зверька, пробующего свои силы?»
Но какой-то иной голос в нем говорил: «Нет, неправда. Ее всю жизнь готовили к трону. И теперь она просто вспомнила все, чему ее учили».