— Того же самого, — приказал хозяин слуге, отдавая ему бутылку, и снова уселся под колпаком очага. «Ну, как же не заяц! — думал он, снова выводя узоры в золе. — И в какие руки попал! Осёл! Коли хочешь топиться, так топись! Но хозяину „Полной луны“ незачем расплачиваться за твои глупости».
Ренцо поблагодарил провожатого и всех остальных, принявших его сторону.
— Дорогие друзья, — сказал он, — теперь я действительно вижу, что честные люди протягивают друг другу руки и поддерживают своих.
Затем, подняв правую руку высоко над столом и снова приняв позу проповедника, он воскликнул:
— Обратите внимание, что все, правящие миром, всюду суются с бумагой, пером и чернильницей. Всегда эти проклятые перья в руках! Великая страсть у этих господ действовать пером!
— Эй, добрый человек из деревни! Желаете вы знать, что за причина? — сказал, смеясь, один из игроков, который как раз выигрывал.
— Что же! послушаем… — отозвался Ренцо.
— А причина вот какая, — отвечал тот, — эти господа как раз те самые, что кушают гусей. А ведь перья-то остаются, и столько этих самых перьев, что и девать некуда.
Все захохотали, кроме партнёра, который проигрывал.
— Ишь ты, — сказал Ренцо, — да он поэт! Вижу, что и здесь есть поэты; они теперь родятся повсюду. Я тоже не лишён этой жилки и порой говорю забавные вещи… но только, когда дела идут хорошо.
Чтобы понять эту смешную шутку Ренцо, надо знать, что у миланского простонародья, а ещё того больше в деревне, слово «поэт» вовсе не вызывает, как у всех просвещённых людей, представление о высшем даре, об обитателе Пинда, о питомце муз[102]; у них поэт — это странный, чудаковатый человек, острослов, который в речах и поступках скорее забавен, чем рассудителен. Так, в простонародье этот горе-поэт с большой вольностью обращается со словами и подчас обозначает ими весьма отдалённые от подлинного их смысла предметы. Ибо, спрашиваю я вас, что же общего между поэтом и чудаком?
— А самую настоящую причину скажу вам я, — прибавил Ренцо. — Дело, видите ли, в том, что перо-то у них в руках, и потому слова, которые они скажут, вылетают и исчезают, а к словам, которые скажет бедный малый, внимательно прислушиваются, быстро улавливают этим самым пером и закрепляют на бумаге, с тем чтобы потом в своё время и в надлежащем месте их использовать. Есть у них про запас ещё и другая хитрость: когда они хотят запугать бедного малого, который образования не получил, но у которого есть немножко вот тут… ну, вы понимаете, о чём я говорю… — и здесь он, для того чтобы его поняли, многозначительно постучал себя по лбу указательным пальцем, — так вот, когда они замечают, что человек начинает разбираться в путанице, они тут же подпускают какое-нибудь словцо по-латыни, чтобы сбить его с толку и чтобы он сразу потерял нить. Хватит! Пора бы уж выкинуть латынь из обихода! Нынче пока что всё сделано на языке простонародья, без бумаги, пера и чернил, а завтра, коли народ сумеет управиться, будет сделано и того больше, — и никого пальцем не тронут. И всё будет по закону.
Тем временем некоторые из компании снова принялись за игру, кое-кто занялся едой, остальные кричали; люди уходили и приходили. Хозяин внимательно следил за всеми. Впрочем, всё это не имеет никакого отношения к нашей истории. А незнакомый провожатый всё ещё не собирался уходить; казалось, у него не было здесь никаких дел, однако он не хотел уйти, не поболтав ещё немного с Ренцо с глазу на глаз. Обратившись к юноше, он возобновил разговор о хлебе, и после нескольких фраз вроде тех, что с некоторых пор были у всех на устах, выдвинул своё собственное предложение:
— Вот если бы я распоряжался, я бы нашёл способ, как устроить дела по-хорошему.
— А что вы бы сделали? — спросил Ренцо, впиваясь в него глазами, блестевшими больше обычного, и даже разинув рот, чтобы слушать повнимательнее.
— Что бы я сделал? — отвечал тот. — Я бы сделал так, чтобы хлеба хватило всем — и бедным и богатым.
— Ага! Вот это так! — сказал Ренцо.
— Послушайте. Я бы вот как сделал: назначил бы правильную мету, всем по карману. А потом стал бы распределять хлеб по числу едоков. А то ведь есть такие прожорливые и жадные, что всё готовы забрать себе, — так они всё и расхватывают. А бедным-то людям хлеба и не хватает. Стало быть, хлеб надо распределять. Как же это сделать? А вот как: каждой семье дать карточку, прописать там число едоков, с ней и ходить к пекарю за хлебом. Мне, скажем, они должны выдать карточку такую: Амброджо Фузелла, по профессии шпажный мастер, с женой и четырьмя детьми, — все в возрасте, когда уже едят хлеб (это очень важно!), выдавать ему столько-то хлеба, платить столько-то сольди. Но чтобы всё было по справедливости, — всегда по числу едоков. Вам, скажем, они должны были бы выдать карточку такую… Как вас по имени-то?
— Лоренцо Трамальино, — ответил Ренцо; увлечённый проектом, он не обратил внимания на то, что он весь был построен как раз на бумаге, пере и чернилах и что для его осуществления надо прежде всего всех переписать.
— Отлично, — сказал незнакомец, — а есть у вас жена и дети?
