Лоренцо, или, как его все звали, Ренцо не заставил себя долго ждать. Как только, по его мнению, наступил час, когда можно было, не нарушая приличия, явиться к курато, он отправился к нему с радостной поспешностью двадцатилетнего юноши, которому предстоит в этот день вступить в брак с любимой девушкой. Осгавшись сиротой с юных лет, он занимался ремеслом прядильщика шёлка — ремеслом, так сказать, наследственным в его семье и достаточно доходным в прежние годы; теперь оно уже находилось в упадке, однако не в такой степени, чтобы умелый работник не мог выработать достаточно для безбедной жизни. Работа со дня на день шла на убыль, но беспрерывная эмиграция рабочих, которых привлекали в соседние итальянские государства[15] всякими посулами, привилегиями и хорошими заработками, вела к тому, что для оставшихся дома не было недостатка в работе. Кроме того, у Ренцо был небольшой клочок земли, который он отдавал в обработку, а равно обрабатывал и сам, когда прядильня стояла без дела, — так что для своего круга он мог считаться человеком зажиточным. И хотя этот год был ещё скуднее предыдущего и уже давал себя чувствовать настоящий голод, всё же наш паренёк, который сделался бережливым с той минуты, как ему приглянулась Лючия, был достаточно обеспечен и с голодом ему бороться не приходилось.
Он предстал пред доном Абондио в полном параде: шляпа его была в разноцветных перьях, из кармашка штанов торчала красивая рукоятка кинжала; на лице его был отпечаток торжественности и вместе с тем лихости, свойственной в те времена даже самым мирным людям. Сдержанный и загадочный приём, оказанный ему доном Абондио, необычайно расходился с весёлым и решительным обращением парня.
«Знать, у него голова чем-то занята», — подумал про себя Ренцо, а потом сказал:
— Я пришёл справиться, синьор курато, в котором часу вы прикажете нам явиться в церковь.
— А вы о каком дне говорите?
— Как о каком дне? Разве вы не помните, что венчание назначено на сегодня?
— На сегодня? — возразил дон Абондио, словно услышав об этом в первый раз. — Сегодня, сегодня… нет, вы уж потерпите, сегодня я не могу.
— Сегодня не можете? Что же случилось?
— Во-первых, я не очень хорошо себя чувствую, — вы же видите!
— Очень жаль. Но ведь дело это не столь уж долгое, да и не утомительное…
— Ну, а затем… затем… затем…
— Что «затем», синьор курато?
— Затем… имеются кое-какие затруднения.
— Затруднения? Какие же могут быть затруднения?
— Надо побывать в нашей шкуре, чтобы знать, сколько в таких делах бывает всяких трудностей, сколько приходится нам отчитываться. А я человек слишком мягкосердечный, я только и думаю, как бы устранить с пути препятствия, как бы облегчить всё, сделать к удовольствию других, — и из-за этого пренебрегаю своими обязанностями; а потом на меня же сыплются упрёки, — а то и того хуже…
— Но, ради самого неба, не томите вы меня, скажите мне просто и ясно, в чём же дело!
— Известно ли вам, сколько надо исполнить разных формальностей, чтобы совершить венчание по всем правилам?
— Уж мне ли этого не знать, — сказал Ренцо, начиная горячиться, — ведь вы мне уже достаточно морочили голову. Но разве теперь не всё закончено? Разве не сделано всё, что полагалось сделать?
— Всё, всё! Это вам так кажется! А в дураках-то, с вашего разрешения, оказываюсь я, — я нарушаю свои обязанности, чтобы только не заставлять страдать других. Но теперь… хватит! Я знаю, что говорю. Мы, бедные курато, попадаем между молотом и наковальней. Вам не терпится, — что же! я вам сочувствую, бедный молодой человек, — но начальство наше… ну, впрочем, довольно, всего ведь сказать нельзя. А попадает за всё нам же.
— Да разъясните мне толком, какую там ещё надо выполнить формальность, как вы говорите, — я немедленно её выполню.
— Вы знаете, сколько существует безусловных препятствий к венчанию?
— А откуда мне их знать, эти ваши препятствия?
— «Error, conditio, votum, cognatio, crimen, cultus disparitas, vis, ordo, ligamen, honestas, si sis affinis…»[16] — начал было дон Абондио, перебирая по пальцам.
— Вы, видно, издеваетесь надо мной? — прервал его юноша. — На что мне сдалась она, ваша латынь?
— Ну, а раз вы ничего не понимаете, имейте терпение и положитесь на тех, кто знает дело.
— Хватит, синьор курато!
— Потише, милый мой Ренцо, не извольте гневаться, я готов сделать… всё, что зависит от меня. Мне очень хочется видеть вас довольным, я желаю вам только добра. Эх, как подумаешь, ведь как вам хорошо жилось, — чего вам недоставало? Влезла же вам в голову эта дурь — жениться.
— Это что ещё за разговоры, синьор? — прервал его Ренцо, не то удивлеёный, не то разгневанный.
— Да нет, я ведь только так. Вы уж потерпите… я так только… Хотелось бы видеть вас довольным.
— Одним словом…
— Одним словом, дорогой сынок, я тут ни при чём; не я составлял закон! И прежде чем совершить венчание, мы действительно обязаны провести кое-какие расследования и удостовериться, что препятствий к этому нет.
— Однако скажите же мне, наконец, какое прибавилось препятствие?
