— Уж коли она возьмётся за кого, так возьмётся, — повторил тот с какой-то идиотской улыбкой. Видя, что от него ничего больше не добьёшься, Ренцо двинулся дальше, ещё более опечаленный. Но вот показалось из-за угла дома и зашагало ему навстречу нечто чёрное, в чём он сразу признал дона Абондио. Тот едва-едва шёл, опираясь на палку так, словно и она нуждалась в его опоре. И по мере того как он приближался, по его бледному, измождённому лицу и по каждому движению всё яснее угадывалось, что и ему пришлось перенести свою бурю. Он тоже стал всматриваться: показалось это ему или нет? По одежде как будто чужеземец, но чужеземец именно из Бергамо.
«Не иначе как он!» — решил про себя дон Абондио и в порыве досадного изумления воздел руки к небу, причём палка его, которую он держал в правой руке, так и осталась висеть в воздухе, и показались его тощие руки, болтавшиеся в рукавах, где, бывало, раньше они еле-еле умещались. Ренцо пошёл ему навстречу, прибавив шагу, и отвесил почтительный поклон, ибо хотя они и расстались при обстоятельствах, вам известных, всё же это был по-прежнему его курато.
— Вы… и здесь? — воскликнул дон Абондио.
— Как видите, здесь. Не знаете ли вы что-нибудь о Лючии?
— А что же вы хотите знать о ней? Ничего о ней не известно. Она как будто в Милане, если, конечно, ещё на этом свете… Ну, а вы…
— А Аньезе — жива?
— Может статься. Но кто же знает об этом? Её здесь нет… Впрочем…
— Где же она?
— Она отправилась жить в Вальсассину, к этим своим родственникам, в Пастуро — вы их хорошо знаете. Там, говорят, чума не так беснуется, как здесь. Ну, а вы-то…
— Мне это крайне досадно. А как падре Кристофоро?
— Да его уж давно здесь нет. Ну, а…
— Это я знаю, мне об этом писали. Я только подумал, не вернулся ли он ненароком в наши края.
— Да нет, об этом ничего не слышно. Ну, а вы..
— Это тоже очень досадно.
— Ну, а вы-то, спрашиваю я вас, — скажите что вы, ради самого неба, собираетесь тут делать? Разве вы не знаете про приказ о вашем аресте? — шутка ли сказать… А что мне до этого? У них и без меня хватает дела. Мне вот тоже захотелось прийти разок сюда — поглядеть, как обстоят дела. Значит, ничего так-таки и неизвестно?..
— И что вам здесь нужно? Сейчас тут никого и ничего нет. И повторяю, со всей этой чепухой об аресте являться сюда, прямо в деревню, к волку в пасть, не глупо ли? Послушайтесь вы старика, которому полагается иметь больше здравого смысла, чем вам, и который говорит исключительно из любви к вам: завяжите-ка покрепче свои башмаки, да, пока никто вас не видел, и возвращайтесь туда, откуда пришли. А если вас уже видели, так удирайте во весь дух. Как вам кажется, здешний воздух для вас полезен? Вы разве не знаете, что вас тут искали, шарили по всем углам, перевернули всё вверх дном…
— К сожалению, знаю, этакие негодяи!
— Так, стало быть…
— Да говорю ж я вам, что я об этом и не думаю. А тот — ещё жив? Здесь он?
— Я уже сказал вам, что никого тут нет. И опять говорю вам — бросьте вы думать о здешних делах. Говорю вам, что…
— Я спрашиваю, он здесь, тот?
— Боже праведный! Говорите же путём. Неужели после всего случившегося вы всё ещё никак не можете уняться?
— Здесь он или нет?
— Полно вам, его здесь нет. Ведь чума-то, сын мой, чума! Кто же спокойно разгуливает в такие времена?
— Ох, если бы на свете была только чума… я насчёт себя говорю: я её перенёс и ничего не боюсь.
— Тем более! Тем более! Разве это не знамение? Когда избежишь такой штуки, мне кажется, надо благодарить небо и…
— Я и благодарю.
— И не ходить искать других бед, говорю я. Следуйте моему примеру.
— У вас она, если я не ошибаюсь, тоже была, синьор курато?
— Да ещё как была-то! Коварная она, проклятая… Я прямо-таки чудом уцелел… Стоит только взглянуть! Видите, как она меня отделала. Теперь мне, собственно, необходимо спокойствие, чтобы совсем поправиться. Да я уж было почувствовал себя немножко лучше… Но, ради самого неба, что вам-то здесь делать? Вернитесь-ка…
— Ну, что вы заладили — «вернитесь» да «вернитесь». Да уж если возвращаться, то лучше было бы и совсем не трогаться с места. Вы всё твердите: зачем да зачем вы пришли? Вот это мне нравится! Я ведь пришёл к себе домой.
— Дом ваш…
— Скажите, много тут померло народу?
— Э! — воскликнул дон Абондио и, начав с Перпетуи, дал длинный перечень лиц и целых семей. Ренцо, конечно, ожидал найти нечто подобное, но, услышав так много знакомых имён — друзей, родных, был очень огорчён и стоял с низко опущенной головой, то и дело восклицая:
— Бедняга! Бедняжка! Бедные!
— Вот видите! — продолжал дон Абондио. — И это ещё не все. Если те, кто на этот раз уцелел, не образумятся и не выбросят из головы всякую дурь, не иначе как быть светопреставлению.
— Не беспокойтесь, я вовсе и не собираюсь оставаться здесь.
— Ах, хвала господу, что вы одумались! И, конечно, вы правильно делаете, что возвращаетесь в Бергамо.
— Это уж не ваша забота.
— Как? Уж не собираетесь ли вы выкинуть какую-нибудь штуку почище той?
