Это была жена зажиточного купца, лет тридцати. В течение нескольких дней у неё на глазах умер её муж и все дети. Вскоре и она заболела чумой. Её отвезли в лазарет и поместили в этот крошечный шалаш. Как раз в то время, когда Лючия, незаметно для самой себя, преодолев яростные приступы болезни и переменив — тоже незаметно — большое число товарок, стала выздоравливать и приходить в себя, потому что с самого начала заболевания, ещё в доме дона Ферранте, она была словно безумная. Шалаш мог вместить не более двух человек. И между этими двумя женщинами — тяжело больными, заброшенными, напуганными, одинокими среди такого множества людей — быстро родилась близость, нежная привязанность, какая едва ли могла бы возникнуть даже при долгой совместной жизни. В скором времени Лючия уже была в состоянии оказывать помощь соседке, которая была в очень тяжёлом положении. Теперь, когда обе женщины были уже вне опасности, они сдружились, поддерживая друг друга, и поочерёдно дежурили одна возле другой. Они дали обещание выйти из лазарета не иначе как вместе и вообще уговорились больше не разлучаться. Вдова поручила одному из своих братьев, санитарному комиссару, оберегать её дом, лавку и деньги. Всё было в полной сохранности: она являлась теперь единственной, печальной обладательницей средств, гораздо более значительных, чем было ей нужно для безбедной жизни, и ей хотелось оставить Лючию при себе, словно дочь или сестру. Можете себе представить, с какой благодарностью к ней и к промыслу божьему приняла её предложение Лючия, но это только до той поры, пока она сможет получить хоть какие-нибудь вести о своей матери и, как она надеялась, узнать её волю. Впрочем, при своей обычной сдержанности, она ни словом не обмолвилась ни о намечавшейся свадьбе, ни о других своих необычайных приключениях. Но теперь, в таком смятении чувств, у неё явилась столь же большая потребность излить свою душу, сколь велико было желание подруги выслушать её признания. Сжимая обеими руками её правую руку, Лючия принялась отвечать на посыпавшиеся вопросы, и только рыдания время от времени прерывали её рассказ.
Между тем Ренцо поспешил к участку падре Кристофоро. Не без труда, немножко проплутав в разных направлениях, юноша, наконец, добрался до места. Он нашёл шалаш, но самого падре там не оказалось. Однако, покружив и поискав вокруг, Ренцо увидел его в одном из бараков: низко склонившись к земле, монах напутствовал умирающего. Ренцо остановился и молча стал дожидаться его. Немного спустя он увидел, как падре Кристофоро закрыл бедняге глаза, затем стал на колени, немного помолился и поднялся. Тогда Ренцо двинулся ему навстречу.
— А! — воскликнул монах, завидя приближавшегося юношу. — Ну что?
— Она жива, я нашёл её.
— И в каком состоянии?
— Выздоровела, во всяком случае уже на ногах.
— Благословен господь!
— Но… — продолжал Ренцо, подойдя настолько близко, что мог уже говорить вполголоса, — есть другое затруднение.
— Что такое?
— Я хочу сказать… Вы ведь знаете, какая она у нас, бедняжка, добрая. Но уж если ей что-нибудь взбредёт в голову, с ней ничего не поделаешь. После всех обещаний, после всего того, что и вам достаточно известно, она теперь заладила, что не может пойти за меня, потому что… видите ли, почём я знаю? Она говорит, что в ту страшную ночь у неё в голове помутилось, и она, как бы это сказать, посвятила себя мадонне. Просто несуразица какая-то, ведь правда? Дело хорошее для тех, у кого есть понятие, а для нас, людей простых, которые даже путём и не знают, что и как полагается… верно ведь, это вещь не подходящая?
— Ты вот что скажи: далеко она отсюда?
— Да нет, всего в нескольких шагах, за церковью.
— Подожди-ка меня здесь минутку, — сказал монах, — а потом мы вместе отправимся туда.
— Вы, значит, ей растолкуете…
— Ничего ещё не знаю, сынок, мне нужно выслушать её.
— Понимаю, — сказал Ренцо.
Потупившись и скрестив руки на груди, стоял он, раздумывая над своим неопределённым положением, которое продолжало оставаться всё таким же неясным. Монах снова сходил за тем же падре Витторе, чтобы попросить последнего ещё раз заменить его, потом заглянул в свой шалаш, вышел оттуда с торбой в руках, вернулся к Ренцо и, сказав ему: «Идём», — пошёл вперёд, направляясь к тому шалашу, куда они недавно заходили вместе. На этот раз он вошёл туда один и скоро появился со словами:
— Никаких изменений! Будем молиться и молиться! — А затем прибавил: — Ну, теперь веди меня ты.
И они отправились, не говоря больше ни слова.
