— Почём вы знаете?.. — подхватил было Ренцо, но хозяин уже умчался в кухню. Пока он брал там сковороду с вышеупомянутыми биточками, к нему потихоньку подошёл тот браво, который давеча смерил глазами нашего юношу, и сказал вполголоса:
— Что это за люди?
— Хорошие парни, здешние, — ответил хозяин, выкладывая биточки на блюдо.
— Хорошо, но как их зовут? Кто они такие? — настаивал тот уже несколько грубоватым тоном.
— Одного звать Ренцо, — ответил хозяин тоже вполголоса, — хороший юноша, порядочный; прядильщик шёлка, отлично знает своё дело. Другой — крестьянин, по имени Тонио, хороший товарищ, весёлый малый; жаль только, что деньжонок у него мало, не то бы он тут всё и оставил. А третий — так, простофиля, а есть всё-таки горазд, когда его угощают. Позвольте-ка!
И, ловким прыжком проскочив между печкой и собеседником, он понёс блюдо по назначению.
— Почём вы знаете, — снова начал Ренцо при его появлении, — что они порядочные люди, если вы не знаете, кто они?
— По повадке, милый мой: человек всегда узнаётся по повадке. Тот, кто пьёт вино без критики, платит по счёту не торгуясь, не затевает ссор с другими посетителями, а если и затевает ножевую расправу, так уходит поджидать противника на улицу, подальше от остерии, так, чтобы бедняге хозяину не приходилось впутываться в это дело, — тот и есть порядочный человек. А всё же, когда знаешь людей как следует, вот как мы вчетвером знаем друг друга, оно куда лучше. Да какого чёрта, что вам за охота всё разузнавать, когда вы жених и в голове у вас должно быть совсем другое? Да ещё перед такими биточками, которые, кажется, и мёртвого поднимут на ноги? — Сказав это, он снова помчался на кухню.
Примечая, как по-разному отвечал хозяин на расспросы, наш автор говорит, что такой уж это был человек: во всех своих разговорах он вообще-то выказывал себя большим другом порядочных людей, но на деле проявлял гораздо больше угодливости перед теми, кто имел репутацию или наружность негодяев. Своеобразный характер, не правда ли?
Ужин получился не очень весёлый. Обоим приглашённым хотелось бы получить от него полное удовольствие, но угощавший, озабоченный всем тем, что известно читателю, расстроенный и даже несколько обеспокоенный странным поведением незнакомцев, только и ждал, как бы улизнуть. Разговор из-за незнакомцев вёлся вполголоса; слова падали отрывисто и вяло.
— А как хорошо, — вдруг ни с того ни с сего выпалил Жервазо, — что Ренцо собрался жениться и что ему нужны…
Ренцо очень строго посмотрел на него.
— Замолчишь ли ты, скотина? — сказал Тонио, сопровождая этот титул толчком в бок. Беседа становилась всё более вялой. Ренцо, отставая в еде, как и в питьё, старался подливать обоим свидетелям в меру, чтобы придать им немного духа, но не довести до головокружения. Когда убрали со стола и счёт был оплачен тем, кто ел меньше всех, всем троим пришлось снова пройти мимо незнакомцев, которые снова повернулись в сторону Ренцо, так же как и когда он входил в остерию. Отойдя на несколько шагов, Ренцо обернулся и увидел, что те двое, которых он оставил сидящими в кухне, шли за ним по пятам. Тогда он остановил своих товарищей, словно говоря: «Посмотрим, что этим господам от меня угодно». Но двое, заметив, что за ними наблюдают, в свою очередь остановились, поговорили вполголоса и повернули назад. Если бы Ренцо находился поближе к ним и мог расслышать их слова, они показались бы ему весьма странными. Один из разбойников сказал:
— А ведь большая была бы нам слава, не говоря уже о магарыче, если бы, вернувшись в палаццо, мы смогли бы рассказать, как живо пересчитали ему все рёбра, вот просто так, сами по себе, без всякого приказания со стороны Гризо.
— И испортили бы этим главное дело, — ответил другой. — Видишь, он что-то заподозрил: останавливается и смотрит на нас. Эх! Кабы было попоздней! Вернёмся-ка назад, чтобы не возбуждать подозрений. Смотри, народ идёт со всех сторон; дадим им усесться на насест.
Действительно, кругом заметно было движение и стоял тот неумолчный шум, который всегда бывает под вечер в деревне, сменяющийся через несколько минут торжественной ночной тишиной. Женщины возвращались с поля, неся на руках младенцев и ведя за руку детей постарше, которых они учили повторять за собой вечернюю молитву; возвращались мужчины с заступами и мотыгами на плечах. В открытые двери там и сям видно было сверкание огоньков, зажжённых к скудному ужину. На улице слышался обмен приветствиями, изредка — слова о плохом урожае, голодном годе; и, заглушая разговоры, раздавались мерные и звонкие удары колоколов, возвещавшие конец дня. Увидав, что двое соглядатаев удалились, Ренцо пошёл своей дорогой; темнота быстро сгущалась, и время от времени он напоминал о чём-либо то одному, то другому из братьев. Когда они подходили к домику Лючии, наступила уже ночь.
