— Наконец-то, — сказал князь, — я имел утешение видеть, что все обращались с моей дочерью, как с равной. Надо, однако, признаться, что и она держалась отменно и показала, что ей не составит труда играть в монастыре первую роль и поддержать престиж семьи.
Ужинали наспех, чтобы скорее разойтись и на следующее утро быть готовыми уже спозаранку.
Расстроенная, сердитая и в то же время немного возгордившаяся выпавшими на её долю поздравлениями, Гертруда вспомнила тут же всё, что она претерпела от своей тюремщицы, и, видя, что отец готов угождать ей во всём, за исключением одного, захотела воспользоваться своим минутным превосходством, чтобы удовлетворить хотя бы одну из мучивших её страстей. Она сказала о своём великом отвращении к своей тюремщице и стала всячески жаловаться на её поведение.
— Как! — воскликнул князь. — Она была с вами недостаточно почтительна? Завтра, завтра же я её как следует отчитаю. Предоставьте это мне, я ей покажу, кто такое она и кто вы. И, во всяком случае, дочь, которой я доволен, не должна видеть около себя лицо, ей неприятное.
С этими словами он велел позвать другую женщину и приказал ей прислуживать синьорине. Между тем Гертруда, упиваясь полученным удовлетворением, с удивлением почувствовала, как мало в нём радости по сравнению с той жаждой мести, с какой она к нему стремилась. Вопреки желанию её душой овладевало сознание того, как быстро она за этот день приблизилась к монастырю, — мысль о том, что теперь для отступления потребовалось бы гораздо больше сил и решимости, которых она уже в себе не находила.
Женщина, которая провожала Гертруду в её комнату, давно жила в доме. Она была нянькой молодого князя, которого приняла прямо из пелёнок и выхаживала до юношеского возраста. Всячески угождая ему, она видела в нём свою надежду, свою славу. Решение, принятое в этот день, было словно её личной удачей. И Гертруде, в виде последнего развлечения, пришлось проглотить целый ворох поздравлений, восхвалений и советов старушки, выслушать бесконечные рассказы о всевозможных тётках и двоюродных бабках, которые были очень довольны, постригшись в монахини, так как, происходя из столь знатного дома, они всегда пользовались величайшим почётом, всегда умели показать когти и в монастырской приёмной порой достигали того, чего не могли добиться самые важные дамы в своих гостиных. Она говорила ей о всевозможных посещениях, которые её ожидают в будущем. Вот в один прекрасный день она увидит у себя молодого князя с супругой, которая, разумеется, будет очень знатной синьорой, и тогда всколыхнётся не только весь монастырь, но и вся округа. Старушка тараторила, пока раздевала Гертруду и когда Гертруда уже лежала в постели; она всё ещё болтала без умолку, когда Гертруда уже засыпала. Молодость и утомление оказались сильнее всяких дум. Сон был тревожный, тяжёлый, полный мучительных сновидений, и всё же его прервал лишь скрипучий голос старушки, которая пришла будить Гертруду: пора готовиться к поездке в Монцу.
— Вставайте, вставайте, синьора наречённая! Уж день на дворе, а пока оденемся да причешемся, пройдёт не меньше часу. Синьора-княгиня уже одеваются, их разбудили на четыре часа раньше обычного. Молодой синьор-князь уже сходили в конюшню и вернулись; они готовы ехать хоть сейчас. И проворный же он у нас, разбойник, точно заяц, — такой уж он с детства, уж это я могу вам сказать, ведь я его вынянчила. А уж раз он готов, нельзя заставлять его дожидаться, потому что, хоть он и из самого лучшего теста в мире, а частенько выходит из себя и покрикивает. Бедненький! Жаль мне его: такая уж у него природа. К тому же на этот раз он, пожалуй, и прав, ведь он для вас старается. Не дай бог, чтоб кто его задел в такую минуту! Всё ему нипочём, кроме разве самого синьора-князя. Но ведь когда-нибудь князем будет он сам, — дай-то бог, чтобы это случилось как можно позднее. Вставайте же скорей, синьорина! Что вы на меня так уставились? Пора бы вам уж давно быть на ногах!
Вместе с образом разгневанного молодого князя разом поднялись, как стая воробьёв при появлении коршуна, все другие мысли, теснившиеся в сознании Гертруды. Она повиновалась, поспешно оделась, дала причесать себя и появилась в зале, где уже находились родители и брат. Девушку усадили в кресло и подали ей чашку шоколада, а это в те времена означало то же, что некогда у римлян облачение в мужскую тогу.[65]
Когда доложили, что лошади поданы, князь отвёл дочь в сторону и сказал ей:
