Кардинал тоже собрался было тронуться в дальнейший объезд епархии, когда прибыл курато из прихода, где находился замок Безыменного, и попросил аудиенции. Введенный к Федериго, он подал ему сверток и письмо от этого синьора. В нем содержалась просьба уговорить мать Лючии принять сотню золотых скуди, находившихся в свертке, в приданое девушке или на ее усмотрение, как ей покажется наилучшим. Вместе с тем он просил кардинала передать им, что, если когда-либо он им понадобится – а ведь бедная девушка, к сожалению, слишком хорошо знает, где он живет, – он готов оказать им любую услугу и это будет для него большим счастьем.
Кардинал немедленно велел позвать Аньезе, передал ей просьбу Безыменного, выслушанную с удовлетворением и не без изумления, и вручил ей сверток, который она взяла без особых отнекиваний.
– Да вознаградит Господь этого синьора, – сказала она, – а уж ваша милость потрудитесь хорошенько, как можно лучше поблагодарить его! И уж, пожалуйста, никому ничего не говорите – знаете, уж такой у нас народ… Вы уж меня извините, я ведь знаю, такие синьоры, как вы, не будут попусту болтать о таких вещах, но… вы меня понимаете.
Она не спеша пошла домой, заперлась в своей комнате, развернула сверток и, хотя была уже подготовлена, ахнула от изумления при виде целой груды цехинов, да еще ее собственных.
Ей, пожалуй, ни разу не доводилось видеть сразу больше одного, да и то изредка. Она сосчитала монеты и опять сложила их все вместе, на ребро. Это удалось ей с трудом, так как они ежеминутно рассыпались во все стороны и выскальзывали из ее неумелых пальцев. Наконец сделав кое-как сверточек, она завернула его в тряпку, завязала узлом и, обмотав хорошенько веревочкой, запрятала в угол своего тюфяка. Весь остаток дня она только и делала, что мечтала, строила воздушные замки и вздыхала – что-то будет завтра. Улегшись спать, она еще долго не могла уснуть, мысленно пребывая в окружении той сотни, что лежала под нею; заснув, она продолжала видеть ее и во сне. Встав на заре, она тут же отправилась в поместье, где находилась Лючия.
Лючия, со своей стороны, хотя ей, как и раньше, очень не хотелось говорить о своем обете, все же решила набраться духу и открыться матери при этой встрече, которая, вероятно, надолго должна была стать последней.
Лишь только им удалось остаться наедине, Аньезе произнесла с чрезвычайным оживлением и вместе с тем понизив голос, словно боясь, чтобы ее кто-нибудь не подслушал:
– У меня есть для тебя важная новость. – И она рассказала дочери про неожиданно привалившее счастье.
– Да благословит Господь этого синьора, – сказала Лючия, – теперь вы будете жить безбедно, да и другим сможете помочь.
– Как, – возразила Аньезе, – не видишь ты, что ли, чего мы ни сделаем при таких-то деньгах? Послушай: ведь у меня нет никого, кроме тебя, вернее сказать, кроме вас двоих, потому что, с тех пор как Ренцо стал за тобой приударять, я его все равно уже считала за родного сына. Только бы с ним ничего не случилось, что-то он о себе вестей не подает. Ну да ничего, неужто ж все должно непременно идти худо? Будем надеяться на лучшее. По мне, конечно, хорошо бы сложить свои кости в родной деревне; но теперь, раз ты не можешь жить здесь по милости этого разбойника – и подумать только, что он рядом, – теперь мне и деревня-то моя опротивела, а с вами двумя я готова жить в любом месте. Я еще тогда собиралась уйти отсюда вместе с вами хоть на край света и всегда об этом думала, да без денег-то куда двинешься? Понятно тебе? Наш бедняжка Ренцо с таким трудом, во всем себе отказывая, сколотил небольшие деньжонки, а законники нагрянули и слизнули все начисто. Но Господь заместо этого и послал нам в награду такое счастье. Так вот, когда Ренцо найдет способ дать нам знать, жив ли он, где находится и что собирается делать, я и приеду за тобой в Милан – непременно приеду сама. Раньше-то я бы еще сто раз подумала, но раз пришла беда – надо ее расхлебывать. До Монцы-то я ведь уже ездила и знаю теперь, что значит путешествовать. Возьму с собой надежного человека, какого-нибудь родственника, ну, скажем, Алессио из Маджанико. Ведь сказать по правде, у нас в деревне надежного человека не найти. С ним и приеду, расходы будут наши, и… понимаешь?
Увидя, однако, что Лючия, вместо того чтобы оживиться, становилась все печальнее и нежнее, не проявляя никакой радости, Аньезе прервала разговор на середине и спросила:
– Что с тобой? Ты со мной не согласна?
– Бедная моя мама! – воскликнула Лючия, обнимая ее и спрятав лицо на груди матери.
– Что случилось? – снова спросила с тревогой Аньезе.
– Я должна была сказать вам это раньше, – отвечала Лючия, поднимая лицо и утирая слезы, – но у меня не хватало духу, пожалейте меня.
– Да говори ж ты, наконец…
– Я теперь не могу стать женой бедняги Ренцо.
– Как? Почему?
