– Знаете что, – сказал дон Родриго, прерывая его с раздражением и в то же время не без некоторого испуга, – когда мне придет охота послушать проповедь, я не хуже других найду дорогу в церковь. А у себя дома – благодарю покорно! – И тоном принужденной шутки он продолжал с усмешкой: – Вы меня расцениваете выше моего звания. Домашний проповедник! Это бывает только у государей.
– Бог, требующий у государей ответа на то слово, которое он дает им услышать в их собственных дворцах, Бог, который ныне проявляет к вам милосердие, посылая своего служителя – пусть недостойного и ничтожного, но все же своего служителя – просить за невинную…
– В конце концов, падре, – сказал дон Родриго, делая вид, что он собирается удалиться, – я не знаю, что вы хотите сказать; я только понял одно, что тут замешана какая-то девушка, близкая вашему сердцу. Ступайте изливаться кому угодно, а порядочного человека от подобной докуки, пожалуйста, увольте.
Дон Родриго направился было к выходу, но падре Кристофоро преградил ему путь, правда очень почтительно, и, подняв руки, обратился к нему опять:
– Да, она близка моему сердцу, но не больше, чем вы; здесь две души, и обе мне дороже моей собственной крови. Дон Родриго! Единственное, что я могу сделать для вас, – молить о вас Бога, и это я сделаю от всей души. Не отказывайте мне, не держите в тревоге и страхе бедную невинную девушку. Единое слово ваше может все исправить.
– Ну что ж, – сказал дон Родриго, – раз вы думаете, что в моих силах многое сделать для этой особы, раз уж она так близка вашему сердцу…
– Ну так что же? – тревожно подхватил падре Кристофоро, ибо весь тон и выражение лица дона Родриго не позволяли ему предаться надежде, которую, казалось бы, могли внушить эти слова.
– А вот что: посоветуйте ей прийти и отдаться под мое покровительство. Она ни в чем не будет знать недостатка, и никто не посмеет ее беспокоить, не будь я рыцарем!
В ответ на подобное предложение негодование монаха, до сих пор с трудом сдерживаемое, вырвалось наружу. Все его соображения о благоразумии и терпении развеялись как дым: в нем одновременно заговорили два человека – прежний и новый, а в таких случаях фра Кристофоро поистине стоил двоих.
– Ваше покровительство! – воскликнул монах, отступая на два шага. Горделиво опираясь на правую ногу и подбоченившись правой рукой, он поднял левую и, вытянув указательный палец в сторону дона Родриго, вперил в него свой разгневанный взор. – Ваше покровительство! Хорошо, что вы так заговорили, что вы сделали мне подобное предложение. Вы переполнили чашу, и я больше не боюсь вас.
– Как… что вы сказали, падре?
– Я говорю так, как подобает говорить с человеком, которого Бог оставил и который уже не может устрашить. Ваше покровительство! Я хорошо знал, что эта невинная девушка – под Божьим покровительством; но вы, вы дали мне почувствовать это с такой уверенностью, что мне нечего больше церемониться, говоря с вами о ней. Я имею в виду Лючию, – вы видите, что я произношу это имя с поднятой головой, не опуская глаз.
– Как! У меня в доме?
– Я чувствую сострадание к этому дому: проклятие нависло над ним. Вы увидите, отпрянет ли правосудие Божие перед какими-то каменными стенами, отступит ли оно перед несколькими наемными убийцами. Вы думали, что Бог создал человека по образу и подобию своему, чтобы доставить вам удовольствие мучить его. Вы думали, что он не сумеет защитить его. Вы презрели Божье предостережение! Вы осудили себя. Фараон ожесточился сердцем подобно вам – и Господь сокрушил его. Вы не страшны больше Лючии, это говорю вам я, я – нищий монах. А что касается вас, то выслушайте меня… Настанет день…
До этого момента дон Родриго пребывал между бешенством и удивлением; изумленный, он не находил слов; но когда он увидел, что начинаются пророчества, к бешенству его присоединилось смутное и таинственное чувство ужаса.
Быстрым движением он схватил грозившую ему руку и, возвысив голос, желая прервать зловещие пророчества, закричал:
– Убирайся вон, дерзкий мужлан, бездельник в сутане!
Эти слова, столь выразительные, мигом успокоили падре Кристофоро. Жестокое обращение и ругань уже настолько крепко связались в его представлении с необходимостью страдать и молчать, что, выслушав эту «любезность», он сразу утратил свой гнев и пыл и твердо решил спокойно выслушать все, что дону Родриго угодно будет прибавить. А потому, мягко вызволив свою руку из когтей благородного дворянина, он опустил голову и остался недвижим, подобно тому как в сильную грозу колеблемое ветром дерево начинает расправлять свои ветви, как только стихнет ветер, и покорно принимает ниспосланный на него небом град.
– Мужик ты неотесанный! – продолжал дон Родриго. – Ты судишь по себе! Благодари свою сутану, прикрывающую негодные твои плечи, только она тебя и спасает, не то я погладил бы тебя, как полагается гладить тебе подобных, чтобы научить разговаривать. На этот раз убирайся-ка подобру-поздорову, а там посмотрим.
