Там, где теперь высится красивое палаццо с высоким портиком, в то время, да и совсем еще недавно, была небольшая площадь, а в глубине ее – церковь и монастырь капуцинов, скрытые четырьмя могучими вязами. Мы не без зависти радуемся за тех из наших читателей, которые не застали описанной картины, – это значит, что они еще очень молоды и не успели натворить слишком много глупостей. Ренцо пошел прямо к воротам, сунул за пазуху оставшуюся половину хлеба, вынул письмо и, держа его наготове, дернул за колокольчик. Отворилась дверца с решеткой, и в ней показалось лицо брата привратника, спросившего, кто там.
– Я из деревни, принес падре Бонавентуре спешное письмо от падре Кристофоро.
– Давайте его сюда, – сказал привратник, просунув руку в решетку.
– Не могу, – возразил Ренцо, – я должен передать его в собственные руки падре Бонавентуро.
– Его нет в монастыре.
– Тогда впустите меня, я его подожду.
– Делайте, как вам говорят, – отвечал монах, – ступайте дожидаться его в церковь; это, кстати, будет полезно и для души. В монастырь сейчас не пускают.
С этими словами он захлопнул дверцу. Ренцо так и остался с письмом в руках. Он прошел с десяток шагов по направлению к церковному входу, чтобы последовать совету привратника, но потом подумал, не посмотреть ли ему еще раз на бунт. Он пересек площадь, вышел в конец улицы и встал, скрестив руки на груди, глядя влево, по направлению к центру города, где стоял непрерывный гул толпы, становившийся все сильнее. Водоворот притягивал зрителя. «Пойдем-ка посмотрим», – сказал он себе; вынул ломоть хлеба и, покусывая его, двинулся в ту сторону. Пока он идет, мы расскажем, по возможности кратко, о причинах произошедших беспорядков.
Уже второй год кряду был неурожай. В предыдущем году запасы прошлых лет до некоторой степени восполнили недород, и население, хоть и впроголодь и, конечно, не имея никаких запасов, дотянуло до нового урожая, того самого, к которому относится наш рассказ. И вот этот долгожданный урожай оказался еще скуднее прошлогоднего, отчасти из-за неблагоприятной погоды (и не только в районе Милана, но и в округе), отчасти по вине самих людей. Опустошение и разорение, вызванное войной, о которой мы уже упоминали, было таково, что в провинциях, наиболее близких к месту военных действий, обширные земельные участки дольше, чем обычно, оставались необработанными. Крестьяне забросили землю и, вместо того чтобы трудом добывать хлеб и себе и другим, вынуждены были выпрашивать его как милостыню. Я сказал «дольше, чем обычно», потому что невыносимые поборы, налагаемые с беспредельной алчностью, равно как и поведение в мирное время войск, стоявших в деревнях постоем, – поведение, которое скорбные документы тех времен приравнивают к вражескому нашествию, и всякие другие причины, о которых здесь упоминать не стоит, – всем этим исподволь подготавливалось печальное положение по всей миланской области; особые же обстоятельства, о которых мы сейчас говорим, были как бы внезапным обострением затяжной болезни. К тому же не успели еще закончить уборку этого, какого ни на есть, урожая, как поставка продовольствия для войска и неизбежно связанное с ним разорение пробили в урожае такую брешь, что нужда дала себя почувствовать сразу, а вслед за ней ее прискорбный, хотя и столь же спасительный, как и неизбежный спутник – дороговизна.
