Но тут Офелия заметила свое отражение в зеркале и спохватилась: она стояла в одной рубашке и штанах, босиком. Показаться в таком виде Торну было немыслимо. Ей пришлось вернуться и долго перебирать свои разбросанные по каморке вещи, пока она не нашла одолженный у жениха длинный плащ. Девушка надела его, застегнула сверху донизу и засучила слишком длинные рукава. Плащ, конечно, не скроет следы побоев на ее лице, но остальное выглядело уже более пристойно. Офелия затемнила стекла очков, чтобы скрыть синяк под глазом, и снова нырнула в свое отражение.
Едва девушка прошла из гардеробной в кабинет Торна, как у нее перехватило дыхание от холода. Кроме того, она ничего не видела. Похоже, Торн выключил отопление и свет… Но почему он ушел, оставив гардеробную открытой?
Офелия с бьющимся сердцем постояла, привыкая к темноте. Слуховое оконце в глубине кабинета пропускало тусклый свет. Мало-помалу девушка начала различать контуры большого письменного стола, шкафов с картотеками, кресел. А на диванчике под слуховым окном она обнаружила неподвижный, согнутый в три погибели силуэт.
Торн был здесь.
Офелия направилась к нему, то и дело оступаясь и задевая мебель. Подойдя к дивану, она увидела, что стальные глаза Торна поблескивают в полумраке и следят за каждым ее движением. Он сидел сгорбившись, положив руки на колени, но все равно выглядел несоразмерно высоким. На нем был интендантский мундир с золотыми эполетами.
– Я вас разбудила? – шепотом спросила Офелия.
– Нет. Что вам угодно?
Да, это трудно было назвать теплым приемом. Голос Торна звучал еще мрачнее, чем всегда. Похоже, он был не очень-то рад появлению Офелии, и это ее в каком-то смысле ободрило. Она понадеялась, что с момента их последнего разговора он изменил свое отношение к ней.
– Мне нужно обсудить с вами два-три вопроса. Довольно важных.
– Садитесь, – сказал Торн.
У него был прямо-таки талант превращать каждую любезную фразу в категорический приказ. Офелия ощупью поискала кресло, но, найдя, отказалась от намерения передвинуть его. Для ее треснувшего ребра это сооружение из резного дерева и бархата оказалось слишком тяжелым. Поэтому она устроилась поодаль, спиной к диванчику, тем самым заставив Торна пересесть лицом к ней.
– Я вас слушаю, – нетерпеливо сказал он.
Но едва Офелия заговорила, как он прервал ее вопросом:
– Что с вами случилось?
Его лицо приняло еще более жесткое выражение, если такое было возможно. Офелия хотела скрыть следы ударов под очками и волосами, в надежде, что он ничего не заметит, но это ей не удалось.
– Траурная церемония скверно обернулась для меня. Об этом я и хотела с вами поговорить.
Торн ждал ее объяснений, положив руки на стол. Он выглядел таким суровым, что девушка на миг почувствовала себя преступницей, сидящей на скамье подсудимых, перед неумолимым судьей.
– Вы знаете госпожу Хильдегард?
– Архитекторшу? Кто ж ее не знает.
– Меня попросили передать ей апельсины. Она взяла один из них и сразу упала, потеряв сознание. Моя виновность не вызвала никаких сомнений, и жандармы тут же бросили меня в темницу.
Длинные переплетенные пальцы Торна судорожно сжались.
– Почему моя тетка сразу не позвонила мне?
– Ну… может быть, не успела или не смогла, – уклончиво ответила Офелия. – Но, слава богу, госпожа Хильдегард не умерла. По ее словам, это был просто сильный приступ аллергии.
– Аллергии? – скептически переспросил Торн.
Офелия с трудом перевела дух и стиснула руки, лежавшие на коленях. Наступил момент истины.
– Она сказала неправду. Кто-то отравил эти апельсины… с намерением погубить не госпожу Хильдегард, а меня.
– И, похоже, вы точно знаете, кто это был, – уверенно сказал Торн.
– Ваша бабушка.
Торн даже не шелохнулся при этих словах. Он продолжал сидеть, сплетя пальцы, ссутулившись и нахмурив брови. Офелия редко испытывала такое замешательство, как сейчас. Она высказала то, что хотела, но ей вдруг стало страшно. В конце концов, почему Торн должен ей верить?
– Я
Офелия взглянула на Торна, ища в его стальных глазах проблеск хоть какого-нибудь чувства: удивления, презрения, непонимания… Но он словно окаменел – никаких эмоций.
– Она ненавидит все, что я представляю собой, – настойчиво продолжала Офелия, все еще надеясь убедить его. – Ваш брак со мной, девушкой неблагородных кровей, – позорный, недостойный. Она не желает мне смерти, но хочет опорочить перед всеми.
Офелия вздрогнула от громкого телефонного звонка, раздавшегося в кабинете. Торн даже не шелохнулся, не снял трубку. Он сидел, не отрывая взгляда от ее темных очков.
– Я ничего не сказала вашей тетушке, – пробормотала Офелия. – Не знаю, догадывается ли она о коварстве своей матери. Мне хотелось бы сначала услышать ваше мнение, – закончила она упавшим голосом.
