Там же, в бумажнике, нахожу несколько занятных фотографий. Вот Аарон с четырьмя приятелями, наряженные ковбоями, они празднуют Хеллоуин на вечеринке в Кастро. Та же самая пятерка позирует перед фотокамерой в жалкой кабинке с занавесочками, такие кабинки можно встретить на автобусных остановках в бедных районах. На оборотной стороне этой фотографии Аарон написал: «Все умерли. Остался я один».
В верхнем ящике тумбочки возле кровати нахожу два письма, одно от матери, другое от отца Аарона. Поскольку я стою возле смертного одра их сына, считаю себя вправе прочитать эти письма. Мне кажется, я имею право знать, почему это прекрасное дитя умерло в одиночестве. Не мне, а семейству Саттерфилд из города Стюарт, штат Небраска, полагалось бы сейчас склоняться над телом белокурого несчастного юноши. Такие мысли кружатся у меня в голове, на глаза наворачиваются слезы, и я не понимаю, от жалости, или от возмущения, или от того и другого.
Отцовское письмо написано с предельной лаконичностью, оно не отклоняется от темы. «Педик проклятый. Если ты правду пишешь, что подыхаешь, то знай: туда тебе и дорога. Такова Божья воля. Ты ее заслужил. Нет ничего удивительного в том, что Господь считает тебя грязным, мерзким существом, недостойным жизни. В Библии о таких, как ты, говорится, и там определена для вас кара. Я не вышлю тебе ни цента, заработанного мной честным трудом на ферме. Может, у Бога найдется милосердие для твоей грешной души. В себе я его не нахожу. Твой отец, Олин Саттерфилд».
Прочитав это письмо, я сижу, дрожа, со слезами на глазах. Я обращаюсь к Богу с молитвой, прошу Его не допустить меня уподобиться этим верующим в Него людям, стать похожим на Олина Саттерфилда. Что бы ни говорилось в Твоем Писании, Боже, я буду следовать ему. Открываю письмо матери Аарона. «Дорогой сыночек, эти сто долларов последние из тех сбережений, что мне удалось скопить за время жизни с твоим отцом, со дня нашей свадьбы. Боюсь подумать, что он сделает со мной, если узнает, что все это время я посылала тебе деньги. Как я хочу быть рядом с тобой в эту минуту, ухаживать за тобой, прибирать, кормить, сидеть подле тебя и рассказывать истории, которые ты так любил, когда был маленьким. Я целую тебя, почувствуй, как сильно я тебя люблю и жалею. Я молюсь беспрерывно и уповаю, что с Божьей помощью ты выздоровеешь. Иисус принял смерть на кресте ради таких людей, как ты и я, но прежде всего — ради таких, как твой отец. Он любит тебя не меньше, чем я. Но ужасное упрямство мешает ему признаться в этом. Отец не спит по ночам и плачет, и это не из-за плохого урожая или низких надоев. Я люблю тебя, как и Господь Бог наш Иисус. Твоя мама».
Смерть этого прелестного почти ребенка напоминает мне, что я слишком много времени провел в этом осажденном чумой городе. Если бы я хотел посвятить свою жизнь обреченным и умирающим и творить среди них чудеса, то выучился бы на врача. Но я рожден, чтобы писать фривольные, шутливые статейки о буднях и праздниках Чарлстона. Жизнь среди умирающих от истощения, не старых еще мужчин, чья кровь заражена безжалостным вирусом, отнимает у меня слишком много сил и опустошает. У меня возникает желание бежать из Сан-Франциско, и чем скорей, тем лучше. В этот момент мне даже наплевать, найдем мы Тревора По или нет. Я хочу спать в собственной постели, копаться в собственном саду, гулять по улицам, на которых знаю каждый дом. Мне хочется бежать прочь из этой комнаты, подальше от этого мертвого мальчика из Небраски. Но вместо этого я почему-то сажусь рядом с ним на постель, смотрю в его прелестное, неживое лицо. В ноздри опять бьет запах дерьма, я вскакиваю и развиваю бурную деятельность, которой сам дивлюсь.
Отбросив простыню, снимаю с тела пижамные штаны и обтираю полотенцем, которое нашел в раковине. Собрав грязное белье, пижаму и полотенце в кучу, открываю окно и вышвыриваю все в переулок. Я брею Аарона, а потом щедро с головы до ног опрыскиваю превосходным одеколоном от Пако Рабана,[97] остатки которого нашлись среди бритвенных принадлежностей. Осторожно расчесываю волосы, укладываю их так, как видел на фотографии. Укрыв юношу поднятым с пола одеялом, я испытываю чувство явного удовлетворения, как от исполненной миссии. Теперь Аарон Саттерфилд готов к чему угодно: хоть к крещению, хоть к отпеванию, хоть к встрече с божественной сущностью. Покончив с хлопотами, я снова даю волю слезам, и, естественно, в этот самый момент появляется Молли Ратлидж.
— А мы тебя ищем повсюду, — говорит она, сразу понимая, что происходит. Она подходит к Аарону, с явной нежностью касается его лица. — Боже мой, какой чудный мальчик!
Я подаю ей два письма, она читает их без комментариев, не выражая никаких чувств.
— У него такой вид, словно он умер во сне, когда ему снилось что-то хорошее, — говорит Молли чуть погодя.
— Да, у меня промелькнула такая же крайне сентиментальная мысль, когда я его увидел.
— Пожалуй, можно порадоваться, что его страдания закончились. — Молли старается не обращать внимания на мой насмешливый тон.
