— Что он желает? — разлепив с трудом пересохшие губы, прошептала Ксения. Очень хотелось пить, и она кивнула одной из служанок на ендову с ключевой водой, стоявшей на одном из столиков. Та поспешила тут же послужить своей хозяйке, подала полную чашу.
— Не ведаю, боярыня. Евдоксия сказала, срочно идти надо, — ответила ей прислужница, и Ксения кивнула, чувствуя, как в душу вползает тяжелый липкий страх. Что там снова? Неужто Северский презрел клятву, и пленников вернули в усадьбу? Неужто расправу чинит на заднем дворе?
Последние слова Ксения проговорила вслух, потому как прислужница вдруг кивнула и тихо прошептала, склоняясь к боярыне:
— Брячу ныне секли. Говорят, измена в усадьбе. Нынче ночью ляхи бежали. Вот ужас-то! И как нас не перерезали спящих?!
Ксения не особо взволновалась при этих словах. Бряча был мастером своего дела, а искусные кузнецы дорого ценились. Не стал бы ни за что Северский сечь того в силу, рискуя лишиться такого трудно заменимого холопа. Зато она ясно поняла другое — ляхи все же ушли из вотчины, поймай их Северский, служанка непременно прибавила бы это к своей вести.
Потому она не особо страшилась выполнить наказ мужа. Шатаясь под действием дурмана, еще кружившего голову, Ксения спустилась с постели, и девки тут же окружили ее, снимая с нее изрядно помятое простое платье и облачая ее в одежды и убор боярыни. Они ни словом, ни взглядом не выказали своего удивления, что застали хозяйку в неподобающем наряде. Ксения же стояла безучастной куклой, совсем без эмоций и чувств в душе, без мыслей в голове, и будь она проклята, но это странное состояние ей было даже по нраву. Ведь той боли, что она ждала ныне, так и не было, надежно скрытой где-то в глубине ее сознания дурманом.
Оттого-то Ксении и казалось, что все происходит будто в каком-то странном сне. Вот она выходит из терема, аккуратно ступая по ступеням крыльца терема, приподняв подол, а после идет на задний двор, сопровождаемая вереницей сенных девок, тянущихся длинным шлейфом за ней. Она же когда-то все это видела — и эту толпу холопов, расступающихся перед ней, и мужа, сидящего на стуле с резной высокой спинкой, словно на троне, и хмурого, обескураженного Владомира позади него. Казалось, тот не понимает, где он находится сейчас, и что происходит вокруг.
Северский поднял глаза, желая увидеть, отчего вдруг зашевелились холопы, стоявшие от него по правую руку, заметил Ксению, приближающуюся к нему, и побледнел так, что его глаза стали казаться темнее обычного, сравнявшись цветом лица с белизной зимних просторов.
— Что ты тут делаешь, Ксеня? — прошипел он едва слышно, когда она подошла к нему, вложила пальцы в протянутую руку. — Ты же почивать должна.
— Мне передали, ты велел меня звать, господин, я и пришла, — коротко ответила Ксения. Один из чадинцев поставил по знаку Владомира еще один стул, немного меньший размерами стула Северского, и она присела, расправив подол. Такая спокойная, такая безмятежная. Даже проблеска осознания того, что вершится тут, не было в ее голубых глазах, и Матвей понял, что она еще под дурманом ходит. Он резко оглянулся на Владомира и кивнул головой на юркнувшую в тот же миг в толпу Евдоксию.
— В колодки. Я позднее решу, что с ней делать, — проговорил он, и его сотник отошел прочь. Северский же склонился к Ксении. — Иди к себе, боярыня. Тут тебе делать нечего.
Ксения и подчинилась бы ему, но тут ее взгляд скользнул по окружающим ее, по свободному пятачку, где вершился суд боярский, и она заметила стоявшую за спиной одного из десятников Северского Марфу. В ее голове мелькнула молнией мысль, но так быстро, что одурманенный разум не смог уловить ее сути, посмотрела на мужа, наблюдавшего за ней.
— Что тут делает Марфута? — спросила Ксения, и Северский прищурил глаза.
— Нынче ночью ляхи сбежали из усадьбы, Ксения Никитична. Гришка-десятник Марфу поймал на берегу, пособницу ляшскую.
Ксения резко выпрямилась, едва не ударившись кикой о спинку своего стула, с силой сжала сидение пальцами.
— Это неправда! — сорвалось с ее губ. Она не могла придумать, что сказать ныне, чтобы вывести из-под удара свою верную постельницу. Опьяненный маковым настоем разум не мог помочь ей ныне, и она пожалела, что этим утром согласилась избавиться от боли такой ценой. Северский же потянулся к ней и легко ухватил ее за локоть, сжал своими длинными пальцами ее руку, заставляя поморщиться от боли.
— Скажешь хоть слово, Ксеня, и ее смерть будет далеко не милосердной, — прошептал он ей в ухо, прикрытое белой кисеей сороки. — Я ведь спрашивал тебя, одна ли ты на берегу. Твой грех, Ксеня, то! Не губи ее боле!
А Гришка-десятник заговорил по знаку своего боярина почти одновременно с ним:
— Все истинно так, боярыня! На берегу мои люди схватили ее. Пряталась она в кустах, думала укрыть свой грех перед боярином. Бросили, видать, ее ляхи, не взяли с собой. Оставили на погибель. Я свидетель ее вины, я обвиняю ее в измене господину нашему!
