— Иди в терем! — глухо приказал Северский, но Ксения не желала слушать его. Она медленно поднялась со своего места и, аккуратно ступая по земле, будто через ямы переступала пошла туда, где лежала Марфа. Владомира подле не было уже, ушел, не выдержав этой муки, оставив Марфу на попечение боярыни, зная, что та не оставит свою постельницу. Так как же Ксения могла уйти ныне?
Позади что-то кричал Северский, а после смолк, подавая знак, чтобы не трогали боярыню, уже побежавшие к ней девки. Ксения опустилась подле Марфы, положила на колени ее голову, поправила сбившийся убрус.
— Марфута…Марфута… — прошептала она, словно надеясь, что та сейчас откроет глаза. Верная ее подружка всех детских игр, всех забав и проказ пособница. Ставшая ей такой родной за эти годы, что они провели подле друг друга. Всегда стоявшая горой за свою боярыньку, всегда верная. — Прости меня, прости. Моя вина, только моя…
Ксения в последний раз провела ладонью по лицу Марфуты, вглядываясь в знакомые черты. А после аккуратно положила ее на траву, скрестив на груди той руки, сотворив над уже бездыханным телом святой крест, отступила, предоставив заниматься остальным холопам. Северский хотел ее увести в терем, но она так взглянула на него исподлобья, что он отступил, удалился прочь.
Марфу подняли с земли, унесли в избу сотника, стали готовить к погребению, ведь летом по обычаю схоронить надобно было быстро, еще до захода солнца. Ксения встала в сторонке, неотрывно наблюдая за спорыми четкими действиями холопок, глядя на последние обряды сквозь слезы.
Быстро наполнили святой водой чашу и мукой мису глиняную, поставили их на окно в знак того, что в дом пришла смерть. Сруб наполнили громкие причитания, плач, положенный обряду. Громче всех плакала и причитала свекровь Марфуты, облачая покойницу в белую сорочку. Будто предчувствуя, что в их доме отныне поселилась недоля, и кто знает, что худое свершится следом.
Принесли от столяра простой деревянный гроб, что всегда был наготове у дворового мастера. Тот оказался таким большим для умершей, что Ксении на миг показалось, будто Марфа в лодке лежит, вернулась в детство, когда та смеялась над суеверным страхом своей боярыни, дразнила ее, укладываясь в челны рыбацкие в вотчине Калитиных, словно в гроб. А потом вдруг на ум пришло другое воспоминание. Женский терем на дворе Калитиных в стольном граде, испуганная Марфута на коленях перед образами, подслушавшая о судьбе удавленной девице польской. «…— Убереги мя, Господи, от подобной участи! Спаси и сохрани мя, рабу твою Марфу!…» Но именно та же участь и настигла Марфу. Страшная насмешка недоли…
Ксения взглянула на Марфу, на ее белоснежную шею с тонкой красной полоской, что так резала глаз, а после вдруг вспомнила старца, его морщинистую руку с зажатой в пальцах алой лентой. Где же ныне та лента? В сундуке, что стоит у одной из стен избы?
Тронула молча за плечо Ксению одна из прислужниц, протянула ей черный плат, что принесла повинуясь приказу боярыни. И та кивнула ей на клеть, куда они спешно прошли, где в тесноте сняли с Ксении богатую кику и сороку белоснежную, повязали плат. Теперь Ксения отличалась от остальных женщин, что пойдут провожать в последний путь Марфу, только богато расшитым платьем и потянулась медленно за ними в сельскую церквушку, совсем позабыв о ленте за своим горем, что захлестнуло широкой волной, сдавило грудь.
Как она будет жить без Марфуты? Ни дня еще не было, чтобы они провели врозь, за исключением дня свадьбы постельницы и нечистых дней после ее родов. Ксения сроднилась с ней настолько за эти годы, что чувствовала себя так, будто у нее оторвали руку или ногу, и рана кровит безумно, причиняя острую боль. Она даже не слушала слова службы, что читал отец Амвросий, провожая одну из своих прихожанок в последний путь, даже не чувствовала, как обжигает руки расплавленный воск свечи, капающий вниз будто слезами.
Перед самым погребением крышку гроба снова сняли, открывая взгляду умершую, для прощания с ней. Первой согласно старшинству должна была подойти к ней Ксения, но вдруг откуда-то появился Владомир, кинулся к гробу, прижался лбом к лбу жены. Женщины заплакали, запричитали с новой силой, глядя на неподдельное горе сотника, а Ксения едва сдержала крик. Ей казалось это кощунством, насмешкой, ведь он сам своими руками отнял жизнь у Марфуты. Она испытывала горячее желание подбежать к этому широкоплечему мужчине, оторвать его от гроба, отпихнуть от Марфы. Но потом вдруг в памяти всплыли тихие слова, сказанные Марфутой несколько лет назад, когда она пришла просить позволения боярыни на брак с сотником: «Я так люблю его. Сердце замирает, когда вижу этого большого увальня, трясет меня дрожью, едва он смотрит на меня в ответ. Все думают, что у него нет души и сердца, раз он так хладен. Но я-то знаю, что там, в этой широкой груди бьется большое сердце, и все оно полно лады ко мне…»
