Ксения очнулась от мыслей только тогда, когда перед ней вдруг встал хмурый Владомир, глядя на нее исподлобья. Она не успела и рта открыть, как он что-то пихнул ей в руку, а после скрылся среди остальных, явно не желая ни с кем говорить сейчас. Ксения перевела взгляд на то, что лежало у нее в ладони, и похолодела. Алая шелковая лента. Странный, такой пугающий дар старца.
«…Она тебе пригодится, шею прикроет, когда время придет…».
И Ксения шагнула к Марфуте, аккуратно положила ленту, прикрывая эту страшную полоску на шее, что оставил кожаный шнурок. Потом легко коснулась губами лба своей постельницы, роняя слезы на ее лицо.
— Прости меня, это моя вина во всем, — прошептала она тихо, а после отступила, предоставляя остальным право проститься с покойницей, ушла подальше, чтобы не видеть более этой страшной для нее картины, пытаясь справиться с той болью, что давила на сердце.
Жались друг к дружке перепуганные таким близким соседством мертвяков сенные девки Ксении, даже тут стоявшие неподалеку от своей боярыни. Она всегда будет ими, этими девками, своими прислужницами, окружена. И днем, и темной ночью. До самого своего конца. Но в то же время она одна отныне.
Ксения вздрогнула, когда послышался глухой стук. Знать, отец Амвросий уже положил в руки Марфы отпустительную грамоту, и гроб уже готовили к погребению. Какой же страшный стук! Так и давит на сердце, отдается в голове. Ксения прижала руки к ушам, чтобы не слышать, закрыла глаза, чтобы не видеть, отгораживаясь от всего.
Это сон, вдруг подумала она. Это страшный сон, посланный мне после того, как я выпила из той чаши, поднесенной Евдоксией. Я еще сплю, и это дурной сон. Скоро я проснусь, открою глаза и увижу Марфу, что будет готовить мне одежды на день, что-то увлеченно рассказывая, задорно смеясь. Она снова плохо закрепила косу под убрусом, и та упадет из-под белой ткани прямо в лохань, расплескав воду вокруг, забрызгав умывающуюся Ксению. И хотя Ксения и будет угрожать своей постельнице поркой на конюшне за то, что опять намочила ей рубаху, Марфа будет только задорно улыбаться. И Ксении не останется ничего другого, как улыбнуться в ответ, глядя на лицо, сплошь покрытое следами весеннего солнышка, так и светящееся весельем…
— Боярыня, — окликнула вдруг Ксению одна из прислужниц. — Боярыня, опустили уже покойницу в могилку-то. Пора к образу приложиться. Тебя ждут.
Ксения молча развернулась и пошла к стоящему у еще не закопанной могилы отцу Амвросию с образом в руках, коснулась губами святого лика, мысленно прося у Него упокоить душу рабы Божьей Марфы, принять ее в небесные чертоги. А потом пришла на ум недавняя мольба, обращенная к Нему же: «…Прости мне мой грех прелюбодеяния, Господи, накажи меня любой карой своей, все вынесу, все выдюжу… Отними все, что пожелаешь после, только дай мне возможность спасти его!…»
Застряла в горле тугим комком кутья, заметался страх в душе. Вот она — расплата за грех ее, Ксенин грех. Но как же принять ее безропотно, как и велено Им? И что, если это только начало…? Что еще уготовано ее недолей?
Ноги вдруг сами понесли ее с кладбища, прочь от церквушки. Но не к усадьбе, а в противоположную сторону. Туда, где на изгибе реки, на высоком обрывистом берегу несколько лет назад схоронили холопы Северского удавленницу, надежно придавив могилу тяжелыми крупными камнями. Ксения сама не знала, зачем идет туда, что хочет там отыскать, какие ответы.
Заголосили за спиной испуганные прислужницы, умоляя боярыню не ходить на проклятую могилу. Их страх еще усилился, когда потемнело за считанные минуты небо, налетел ветер, затрепал подолы сарафанов, стал бить в лицо яростными порывами. Ксения едва не упала, вздрогнув от неожиданности, когда вдруг откуда-то издалека прогрохотал гром. Завизжали в голос перепуганные девки, заголосили еще громче, но за Ксенией не пошли, остановились в отдалении, не решаясь продолжить путь. Она оглянулась на них, а потом окинула взглядом вотчину, что открывалась перед ней с этого места: село с избами холопов в низине, церквушку с кладбищем, где отныне будет спать ее подруженька единственная, ее Марфута, а далее за ними — усадьба с высоким деревянным тыном на возвышенности. А дальше, за усадьбой, пологий песчаный берег Щури, где прошлой ночью для Ксении остановилось время…
Она отныне совсем одна. Одна…
Ксения не стала смотреть на одинокую могилу, уже почти потерявшую свои очертания, заросшую травой. Прошла сразу же на обрыв, стала смотреть вниз на волны, которые, остервенев, гнал куда-то яростный ветер.
И вдруг перед глазами встала страшная картина из давнишнего сна — бледная кожа, заострившиеся черты лица, распущенные волосы, которыми легко играет вода, и голубые глаза, неподвижно уставившиеся в пустоту. Лицо утопленницы. Ее лицо…
Ксения смотрела в волны, яростно набегающие на берег где-то внизу под обрывом и видела в этих волнах маленькую женскую фигурку. Всего один только шаг… только один…
