Обрученные судьбой полностью

— На берегу уже огни, то русские вышли. Сгинем же, ежели повернем. А так воротимся за ней, как только здравие выправишь. Наберем людей поболее да сожжем дотла гнездо это змеиное.

И Владислав смирился, понимая умом, что предложение Ежи самое верное, что могло бы быть принято ныне. Но сердце все равно ныло тревожно. И дико хотелось плакать от своей немочи.

А потом, когда маленький отряд уже почти достиг границ земли московской, когда уже вот-вот покажутся леса да дымы {4} польские, настиг их нежданно сотник Северского, будто с небес свалившись прямо на их головы. Он вышел к их костру, что они разожгли для обогрева в эту холодную ночь, держал руки ладонями вверх, показывая, что не желает им зла.

— С миром я пришел, ляхи. С миром, — громко сказал Владомир и бросил свое оружие в круг света, видя, как повскакивали на ноги усталые, вымотанные дорогой поляки, чувствуя, как уперлось в спину острое лезвие ножа сторожевого, что наблюдал за ним в темноте до того. Его одежда была запачкана кровью, но судя по тому, что на теле сотника не было замечено ни единой раны, кровь то была вовсе не его.

— Хотел бы перебить, давно сделал бы то, — проговорил он и знаком показал, что сесть хочет у костра. Владислав, лежащий на земле на еловых ветках, кивнул тому, и Владомир опустился медленно подле него на землю. — Послал меня с людьми Северский перерезать вас, как котят, не дать уйти. Только негоден мне тот приказ. Да и вышло его время владеть мною. Я к тебе с делом пришел, лях. Одного с тобой ныне желаем — смерти Северского.

— Что же ты, сотник, неужто предашь хозяина своего? — усмехнулся Владислав, стараясь не выдать русскому боли, что терзала его тело, своей слабости. — А как же клятва твоя холопская?

— Кончилась моя клятва, — глухо ответил ему Владомир. — Что ты меня пытаешь? Не поп, чай, чтоб тебе душу выворачивать! Есть причины, чтобы с тобой на сговор идти, и мои то причины. А коли не хочешь подмоги, то пойду я. Без тебя справлюсь, лях. Ты же меня — нет. Тебе ой как человек нужен в вотчине свой!

— Что ты хочешь за пособничество свое? — спросил Владислав после недолгий раздумий, не обращая внимания на предостерегающий знак Ежи, что присел на корточки рядом с ними, нюхая остатки табака, которые нашел на дне торбы.

— Пять гривен {5} серебра, — ответил Владомир, делая вид, что не заметил, как крякнул при этом Ежи, услышав сумму, озвученную сотником. — Пять гривен. Достойная цена для того, что месть свою свершить. Достойная цена за жизнь любезной. Или нет, лях?

— Я не меряю ее жизнь, сотник, — проговорил Владислав. — Но будет тебе серебро твое, слово даю тебе шляхетское.

Условились, что сотник будет держать связь с Заславским, и тот, как только будет готов к походу на вотчину Северского, даст знак. А еще Владиславу было необходимо знать последние вести из усадьбы для того, чтобы спокойно вытерпеть ту разлуку, что будто пропасть разделила их с Ксеней. Он отдал свой пояс, который когда-то вышила ему мать, в знак того, что сотник выполнил указ Северского, с трудом отпустил Владомира наутро прочь. Ему показалось ныне, что он последнюю нить выпускает из рук, что связывает его с Московией и той усадьбой на берегу широкой реки, где осталось его сердце.

Сотник не обманул его — каждый десяток седмиц уходил тайком в землю русскую человек от Владислава, чтобы после принести весточку из усадьбы Северского. Более всего на свете боялся Владислав получить известие о тягости Ксении, что могла по неосторожности выдать ее измену мужу. Но пуще он боялся услышать, что супруги смогли примириться и забыть о тех разногласиях, что разделяли их ранее, что Ксения могла принять мужа не только как господина, но и как любимого. Как тогда он пойдет в земли Северского? Сможет ли убить его тогда? Голова твердила, что сможет и сделает это с радостью, а сердце возражало, что это причинит боль ей, его кохане. Разве не говорил он сам когда-то: «Я понял, что никогда не смогу причинить боль тебе, что сделаю все, чтобы никто другой не причинил тебе вреда»?

Но приходил в Заславский замок человек Владислава и приносил ему слова Владомира, что тоскует боярыня сильно, что перестала покидать терем в печали своей, даже на праздники не выходила, и нет лада меж супругами. И сердце отпускало. Но только днем, когда на небе царило солнце. Когда же оно чернело и наполнялось сотнями звезд, на Владислава наваливалась горечь, от которой хотелось крушить все в комнате, коли смог бы он. Ведь именно ночи принадлежали любовникам, именно ночами жена должна покоряться мужу без единого слова против.

В первые месяцы Владислав оттого долго не мог заснуть, провалиться в глубокий сон, где мысли о том, что может происходить в этот миг в вотчине Северского, оставляли его. Разлуку еще можно было пережить, но как пережить разлуку, когда знаешь, что она, та, что должна быть только твоей, принадлежит другому?