Но прежде чем она вложила пальцы в ладонь Владислава, к Ксении подошел пан Петрусь и, обхватив ее тонкий стан, легко оторвал ее от земли, посадил на валаха перед Владиславом.
— Здрава будь, панна, — проговорил он, прощаясь. А после тихо добавил. — И лада вам.
— И твоему дому, пане, мира и лада, — ответил Владислав, уже мысленно отсутствовавший здесь, нахмуренный и бледный даже под загаром, что лег на его лицо этим летом. — Счастья молодым! — Растерянная Кася и Янек, обнимающий жену за талию, слегка поклонились в ответ. Владислав склонил голову перед родичами в последний раз, громко гикнул и развернул коня прочь от ворот, махнув шапкой на прощание провожающим. Ксения краем глаза заметила, как благословляет их на дорогу пани Мария крестным знамением, так похожим на православное.
Покинув фольварк Крышеницких, Владислав гнал свой отряд, будто за ними кто-то гнался. Дневной привал за прошедшие пару дней был сделан только единожды, на второй день, и то только на то, чтобы измученные лошади, уже хрипевшие от усталости и напряжения, набрались сил для дальнейшего пути. Людей же Владислав не жалел. Но если мужчины стойко переносили тяготы пути, привыкшие и к такому быстрому темпу езды, и к седлу, то женщинам пришлось совсем несладко. К концу первого дня, когда уже темноте въехали на двор небольшой корчмы, желая устроиться на ночлег, и Ксения, и Катерина едва стояли на ногах, ощущая боль в каждой частичке своего тела.
Измученная Ксения почти не спала той ночью. Мало того, что постель, предложенная девушкам на двоих в комнатке на втором этаже, была жесткой и неудобной, так еще боль в мышцах пронзала все тело всякий раз, как Ксения переворачивалась во сне, заставляя ее пробуждаться с тихим стоном. Вскоре она оставила попытки заснуть, просто лежала на спине, разглядывая каждую щелочку в потолке над кроватью и с трепетом ожидая, когда за грязным оконцем комнатки появятся первые рассветные лучи.
И еще она была встревожена состоянием Владислава. Он, казалось, настолько погрузился в себя, что не замечает никого вокруг себя, окружив себя невидимой стеной, за которую ей пока хода нет. Она понимала, что он переживает горе — потерять отца… она себе даже представить не могла, как сама смогла пережить это. Но то, как он отстраняется от нее, Ксению начинало беспокоить.
Только малую часть пути в первый день она ехала вместе с ним. Затем Владислав передал ее Ежи и уехал вперед, обогнав голову отряда на полверсты. Так и ехали — весь путь до самых сумерек Владислав так и не вернулся к своим людям, а Ксения ехала попеременно на разных лошадях, я разными всадниками. И после, уже когда въехали во двор, когда занялись лошадьми, а Ежи повел за собой женщин в корчму, устраивая тех на ночлег в отдельную комнату, Владислав спешно ушел прочь, скрылся в тени сенника, явно не желая, чтобы его беспокоили. Отчего он отталкивает ее, отчего не разделит с ней боль, терзающую душу? Ведь сам же когда-то говорил, что отныне у них все поровну — и горести, и радости. Сам же изменил своим словам, отгородившись от нее.
Оттого она и молилась перед сном, горячее обычного, стоя перед небольшим образом Богоматери, некогда подаренным ей Влодзимежем. Умоляя Господа помочь Владиславу справиться с его горем. А еще она просила даровать душе его отца вечный покой. Она не знала, можно ли читать помянник, ведь тот был латинянином, потому просто прошептала свою просьбу, чувствуя на сердце вину за худые мысли о нем.
Ксения за ночь сумела убедить саму себя, что холодность и отстраненность Владислава ей только привиделась. Но утром, едва они с Катериной успели ополоснуть лицо ледяной водой в кадке во дворе, Ежи стал подгонять их собираться в дорогу.
— Довольно, паненки, плескаться, — пробасил он. — Солнце уже вовсю над краем стоит. Эдак, пан далеко уедет, пока мы с корчмы выедем.
Ксения замерла от его слов на месте. Владислав уже уехал, оставив ее тут одну? Одну, пусть и со знакомыми ей уже людьми. Одну на чужой ей земле.
— Не серчай, панна, не хмурь брови, — прошептал ей Ежи, подсаживая ее на коня одного из пахоликов. — Пану нынче совсем худо. Не трожь его — сам отойдет.
Но в душе Ксении уже разливалась горечь от правоты собственных мыслей, которые пришли ночью и так не смогли отпустить душу, даже когда она сама себя убедила, что неправа.
А потом, когда они гнали коней, пытаясь догнать уехавшего вперед Владислава, когда она оглядывала краем глаза хмурые лица пахоликов, когда ее запястье сжал не больно, но ощутимо один из них, на коне которого она ехала в тот момент, в душу заполз предательский страх.
— Не хватай за поводья! — сказал пахолик. — Завалишь коня к чертям собачьим, шеи себе свернем!
