Но она уже не слышала его, отдаваясь снова своим сомнениям, страхам, что все сильнее и сильнее охватывали ее ныне. Ей снова стало все казаться чужим, пугающим — темнота лесов, что проезжали в пути, хмурое небо над головой с редкими лучами солнца, едва прорывающимися через серость облаков, лужи и грязь под ногами, оклики пахоликов на польском языке зазевавшихся на дороге хлопов, которых они иногда встречали на пути.
А еще у Ксении очень болело все тело, и эта скачка все усиливала ее и усиливала. Она бы оперлась на грудь Владислава, если бы ехала с ним, но за ее спиной сидел совсем не он, и Ксения держала спину максимально прямой, с тоской думая о том, что если бы не пришла бы весть о смерти отца Владислава, она бы ехала ныне в колымаге. Владислав знал, как тяжело ей, до этого лета ни разу не ездившей верхом, дается дорога, оттого и хотел одолжить у Крышеницких колымагу. Ныне же, когда горе гнало его прочь, ни какой колымаге и речи быть не могло. Забыл ли он или осознанно не стал спрашивать родичей, желая, как можно скорее достичь земель Заславских, Ксения не желала думать о том.
Владислава отряд нагнал уже ближе к полудню. Тот ждал их при выезде из леса, который они проезжали дорогой, погнал уже отдохнувшего коня навстречу товарищам.
— Сделаем стоянку! — крикнул он громко, чтобы даже в хвосте растянувшегося по дороге отряда его услышали. Потом он быстро подъехал к коню, на котором ехала Ксения, спрыгнул на землю и протянул руки, чтобы помочь Ксении наконец встать на ноги. Она едва удержалась, вцепившись в плечи Владислава, совсем не чувствуя своих ног от боли, захлестнувшей тело в тот миг, когда ее ступни коснулись земли.
— Утомилась? — тихо спросил Владислав, отводя с ее лица пряди, выбившиеся из косы. Она только кивнула в ответ. Шляхтич тут же подхватил ее на руки и понес прочь от лошадей, которых спешно обтирали травой, туда, где на траве уже был расстелен его плащ. Он бережно усадил Ксению, расправив ее юбки, а потом вдруг выпрямился, и Ксения поняла по его лицу, что он снова уходит от нее.
— Куда ты? — встрепенулась она, протягивая в его сторону руку. Он схватил ее пальцы, прижал к губам.
— Мне надо ехать, моя драга.
— Возьми меня с собой, — попросила она, чувствуя панику, что разрасталась в душе. И страх. Дикий страх остаться снова одной.
Но Владислав только головой покачал, отказывая ей в просьбе, и тогда она разозлилась, стукнула кулаком по ткани, больно ударившись пальцами о твердь земли под ней.
— Отчего? Отчего не можешь взять с собой? Я не хочу остаться одна с ляхами твоими.
— Тут Катерина, — возразил Владислав. По его глазам Ксения видела, как не по себе ему от этого разговора на повышенных тонах, как не желает он его. И как не желает он объясняться с ней.
— Я не хочу быть с Катериной, — процедила она сквозь зубы, понимая, что поступает ныне чересчур самолюбиво, но ничего поделать с собой не могла. Отчего бы ему не уступить ей? Отчего не взять с собой? — Я хочу быть с тобой!
— Я еду в костел, Ксения! — вспылил он. — Желаешь пойти со мной?
Ее глаза тут же потускнели, она отвела взгляд, признавая поражение в их споре, и он вдруг ощутил горечь во рту отчего-то.
— Я так и думал, — произнес Владислав, отводя глаза на пояс, что стал поправлять сейчас, не желая встречаться с ней взглядом, чтобы ненароком не выдать, как он разочарован и зол. — Я ненадолго. Вы меня скоро нагоните.
Ксения ничего не ответила. Ломала на кусочки хлеб, который дала с собой в дорогу им пани Крышеницкая, остро ощущая, каким чужим вдруг стал Владислав. Совсем не тот, что был ранее, еще третьего дня, в рощице, где они провели ночь после заречин. Она не подняла глаз от хлеба, даже когда он громко выдохнул, а потом раздались его тяжелые шаги, удаляющиеся от нее. Не обернулась она и на тихий стук копыт, свидетельствующий о том, что Владислав все же уехал.
Ксения краем глаза сквозь слезы, навернувшиеся на глаза от обиды и злости, заметила, как рядом с ней опустился на корточки Ежи, уже раскуривший чубук.
— Пора бы забыть московитский язык, панна, — проговорил медленно он, выпустил изо рта струю дыма и добавил. — И пора бы запомнить, что не только ты понимаешь его.
Ксения вспыхнула от стыда, заливаясь краской до самых ушей, только сейчас осознавая, что пытаясь удержать Владислава подле себя, ненароком могла обидеть его пахоликов.
— Я не хотела сказать…
— Мы так и поняли, — кивнул Ежи. Он снова замолчал на некоторое время, а потом сказал то, что уже давно хотел ей сказать. С самого первого дня, как она решилась ехать в их земли. — Ты должна быть очень осторожной в своих поступках и в своих речах. У нас поговорка есть: с губ слетит — на ста лошадях не догонишь! Помни об том! Мы-то уже привыкли, что на твоем языке не то, что у тебя на уме, не со зла кидаешь слова злые или творишь то, что не должна творить. Люди, что не ведают тебя… Для них ты такая же чужая, как и они для тебя. Только ты приехала к ним в дом, потому должна принять их обычаи…
