— Пан Юзеф все еще не может оправиться от потери, которую мы понесли недавно, Владислав. Оттого и высказался так резко, — а потом добавил обманчивым мягким тоном, так и располагающим к доверию. — Но, пожалуй, позволю себе присоединиться к пану Юзефу в его любопытстве и попрошу тебя все же открыться нам. Что за панну ты привез в Замок? Кто она и из каких земель?
— Кто она?! — фыркнул Юзеф недовольно. — Кто она?! Та, при виде которой отца подкосил бы удар, коли не забрал бы к себе его Господь ранее! Или этого ты и добивался, везя ее сюда? Этого добивался заречинами?
Владислав вдруг рванулся к креслу, в котором сидел Юзеф у камина, и тот отшатнулся испуганно, выронив из руки на паркет бокал, покатившийся прочь по полу, разливая свое содержимое. Ножки кресла от невольного движения Юзефа с громким скрипом проехались по дереву, и этот резкий звук словно привел остальных присутствующих в движение. Пан Тадеуш рванулся наперерез Владиславу, схватил за плечи и удержал его от того, чтобы схватить единокровного брата за жупан да выплеснуть на того злость, копившуюся все это время в шляхтиче. Ежи, стоявший у окна и наблюдавший за тем, что происходило за стеклом, резкими шагами направился к группе у камина, сжимая рукоять сабли, и замедлился только, когда Владислава перехватил молодой Добженский.
Только пан Матияш остался сидеть в кресле, даже не шевельнув бровью при виде сцены, которая ничуть не удивила его. Он знал, что Юзеф будет всячески поддевать младшего брата, стараясь продемонстрировать тому свое нынешнее превосходство над ним. Знал, что отныне это ждет любого в Замке, даже его самого, ведь только так — через злые насмешки и реплики Юзеф наконец-то мог отыграться за годы унижения, за годы, когда он был в тени младшего брата. Ведь именно Владислава выделял последние годы Стефан Заславский. И это не было тайной ни для кого в землях магнатства. Да что там — даже в шляхетском кругу за ее пределами.
Загнанному зверьку только и остается, что показывать зубы.
— Довольно, панове! Pax! Pax!
За его спиной Владислав скинул удерживающую его руку Тадеуша и опустился в пустующее до сей поры кресло, предназначенное ему. Но на брата старался не смотреть, отвел глаза в сторону, туда, где висел портрет отца, глядящий незрячими глазами на сыновей с противоположной стороны залы.
— Она должна уехать из Замка! — не унимался Юзеф. Он уже поборол свой страх перед неожиданным порывом брата. Нет, разумеется, он не боялся его. Просто понимал, что Владислав физически более развит, чем он сам, предпочитающий даже соколиной охоте кресло у ярко горящего камина да отменное вино. Потому-то и не желал продолжения их ссоры, никак не желал.
— Хорошо, что пани Патрысия уехала в Краков, — проговорил он, отряхивая с рукава жупана капли вина, пролившегося на ворсистую ткань, когда он отшатнулся от брата. — Не пристало доброй шляхтянке и католичке делить кров с еретичкой. Уверен, что дядя…
— Я уеду завтра же! — ответил ему Владислав. — Только съезжу в склепы в костел, могилу отца увижу и уеду. И ты прав — негоже Ксении делить кров с твоей женой, не пристало.
Юзеф почувствовал скрытый намек и по усмешке, проскользнувшей в голосе брата, и по тому, как отвели глаза остальные паны в зале. Это разозлило его еще больше.
Чертов выродок суки-еретички! Хорошо, что он разослал многих шляхтичей из свиты отца по фольваркам на время траура по отцу, что остальные, безземельные, без мест службы, те, кому некуда было податься со двора Замка, и носа не показали ныне, затаившись, будто выжидая, чем закончится встреча братьев. Все знали, что Владислав в почете у отца, все слышали, как Стефан Заславский неоднократно говорил, что только у младшего сына довольно ума и силы сесть в пока пустующее кресло под гербом Заславских. Говорил, даже не стесняясь ничуть того, что он, Юзеф, слышит эти слова. О, как же он ненавидел эти шепотки среди шляхты, что прокатывались по зале при этих словах, как же ненавидел эти взгляды!
