— Время вечерней молитвы, панна, — мягко сказал епископ, поднимаясь на ноги, тяня за собой Ксению, чьи пальцы захватила в плен его холодная ладонь. — Позволь пожелать тебе доброй ночи, панна, и выразить желание, что панна разделит со мной дообеденное время следующим днем.
Ксения вздрогнула, когда бискуп вдруг коснулся губами ее лба, прощаясь. А потом присела, как, уже знала, следовало выражать свою любезность при встрече и прощании человеку подобного ранга, ушла, тихо шурша подолом платья по каменному полу, чувствуя спиной пристальный взгляд дяди Владислава.
В ту ночь Владислав снова пришел в ее спальню, несмотря на все ее просьбы и отговорки, что ныне день малого поста, а значит, грешно постель делить. Он только пожал плечами, как делал это обычно в такие дни, не стал слушать ее возражений, лег рядом. Как обычно привлек ее к себе, прижал крепкой рукой к своему горячему телу, провалился почти сразу же в глубокий сон. А Ксения долго не могла уснуть, несмотря на то, что гораздо легче обычно засыпала, когда рядом был Владислав, будто защиту его ощущала, умиротворение от его присутствия рядом.
Нынче же лежала и думала. О Московии, о родных, что остались там, в том далеком от нее краю. Представляла себе их лица, воскрешала их памяти, боясь забыть, как позабыла лица невесток и племянников с племянницами. Она даже думать боялась о том, что родные сказали бы ныне, узнав, что она живет в ляшском замке невенчанной с паном, что отнял жизнь у ее супруга.
Невенчанная! Как же ее жгло это, словно огнем! В блуде живет! Пусть местные считают заречины своего рода обязательством, неким гарантом брака и ее честного имени. Тяжесть греха давила на сердце, не давала покоя теми ночами, когда она лежала одна, в холодной постели, слушая завывания ветра за окном. Она забывалась только, когда подле Ксении был Владислав. Видя его глаза, чувствуя тепло его кожи под руками, вдыхая запах его кожи, Ксения понимала, что возврати ее на несколько месяцев назад и предоставь выбор, она бы ровным счетом ничего не изменила бы.
Невенчанная! Но как можно было обвенчаться, если в землях поблизости не было храмов ее веры? Они были закрыты местными шляхтичами, что владели землями «по службе», заброшены. Пан Стефан отринул даже униатство, принуждая своих людей переменить веру на латинство. Кто-то соглашался, кто-то, как и Ксения, молился перед образами за закрытыми дверями, но тайно от всех. Она несколько раз заводила разговор с Владиславом о венчании в греческом храме, но тот всякий раз уводил его в сторону, утверждая, что они непременно обвенчаются, но только после обряда в католическом храме. Владислав никогда не говорил того, но она легко читала по его глазам, что он по-прежнему надеется, что она изменит православию, перейдет в лоно латинской церкви. Этого не будет! Она изменила своей отчей земле, покинув ее, но изменить вере… Для русского человека — это было равносильно предать свой род, отречься от него, получить клеймо изменника.
И о разговоре с епископом думала Ксения, прокручивая его в голове раз за разом. Она понимала, что не та она невеста, которую желали бы видеть рядом с Владиславом его родичи: без земель, без поддержки рода, что должна была принести женщина, без какого-либо добра. И вера у них разная, и уклад жизни. Но она постепенно привыкала к первому: уже спокойно надевала платья, на которые ранее не взглянула бы без испуга, стала чаще оставаться после вечерней трапезы в зале, где сидела шляхта, не желая расходиться в свои покои. Диво то — у московитов день начинался с первыми лучами солнца и с последними заканчивался, а здесь же часто засиживались за полночь. Значит, сможет стать той женой, которой Владислав видит ее в будущем своем. А вот что касается веры…
Жила же с паном Стефаном мать Владислава. Пусть недолго, но они были вместе, растили детей. И пусть для Ксении это словно нож в сердце, но она позволит крестить своих собственных детей в латинскую веру, чтобы не вбивать клин между собой и Владиславом. Пусть ее проклянут, коли узнают об том ее родичи…
Последующие несколько дней епископ призывал к себе Ксению, где бы ни находился он: в зале, где как обычно сидела, шляхта после трапез, или на прогулку возле крепостных стен, или в небольшую светлицу на втором этаже, стены которой были покрыты полками с книгами. Ксения надолго запомнит свое удивление, когда она увидела библиотеку впервые: корешки многочисленных книг, уходящие ввысь до потолка рядами, солнечный свет, льющийся из высоких окон, жар камина и запах, незнакомый ей прежде. «Запах манускриптов, запах знаний», — улыбнулся тогда бискуп, приглашая ее присесть рядом на табурет возле своего кресла.
