— Уже после Рождества начнется первый в этом году рок
— Я все решу! — твердо сказал ей тогда Владислав, сжимая губы. — Я все решу, ведь я не имею права потерять. И я не потеряю! Ни единой пяди этой земли… Удержу, вот увидишь.
И Ксения верила ему. Она видела в его лице решимость идти до конца, и даже пожалела пана Юзефа на миг, полагая, как тяжко ему придется той войне, что он развязал против брата несколько седмиц назад. Прижалась к Владиславу, гладя того по волосам, понимая, что и ему нелегко в этом противостоянии, в которое он вовлечен с недавних пор. Она недоумевала, как пан Стефан не мог предвидеть того, разве не мог он понять, что Юзеф не отдаст просто так то, что должно было принадлежать ему, как он считал по праву. Только вот подумать не могла, вернее, даже боялась, что она сама стала причиной того, как усложнилось положение Владислава ныне. Ведь тот умолчал о еще одном наказе отца — породниться с родом Острожских, чтобы вместе отразить все нападки недовольства Юзефа и устранить возможные трудности или препоны.
Странно, но ничто в Замке не указывало на ту тень, что, как оказалось, висела над владениями Заславских. С шумом вернулись рано утром с вигилии шляхта и слуги, Замок наполнился голосами и звуками, которые и разбудили Ксению. А потом и Владислав тихо скользнул в спаленку, боясь помешать ее сну.
— Я не сплю уже, — протянула она ему руки, и их пальцы переплелись, а потом Владислав присел на край кровати, с каким-то странным выражением лица, глядя на Ксению. Он молчал, и она хранила молчание, наблюдая за тем, как постепенно наполняются светом его глаза. И она, как кошка на солнце, грелась в этом свете, чувствуя небывалый покой в душе при виде этой любви и нежности, которой были полны его глаза.
Порой им совсем не надо было слов, просто вот так побыть подле друг друга, ведь только так все горести и трудности казались такими мелочными. Конечно, в основном приходил Владислав к ней в покои или светлицу, где сидела за работой вместе с паненками Ксения.
Но иногда и она позволяла себе подняться с узкую галерею, что вела по одной из стен большой залы, взглянуть на него, занятого разбором очередного хозяйственного дела с войтом или старостой своих земель, с высоты места, предназначенного для дударей и скрипачей, встретить его мимолетный теплый взгляд. Она даже любила отмечать эту перемену в нем в эти минуты. Вот он, суровый ординат, внимательно слушающий жалобщика или отчет о работе проделанной, и, тут же поймав ее взгляд, меняется вмиг — смягчаются черты лица, а в уголках губ прячется улыбка. Его глаза окутывают ее взглядом, словно нежными объятиями, обещая вскоре осуществить те мысли, что мелькают в голове в этот миг. О, как же она любила эти короткие взгляды!
Тем вечером, когда шляхта уже поднялась с постели и готовилась выйти в большую залу, где Владислав на правах ордината поздравит их с Рождеством, а после будут танцы и ужин, Владислав передал Ксении небольшой ларец.
— Пан передал, что у панна должна начать пополнять ольстр с украшениями пани Заславских, — проговорила Малгожата, открывая украшенную искусной резьбой крышку ларца. Ксения, уже облаченная в шелковое платье цвета неба, терпеливо ждала, пока Берця, ее вторая паненка, закрепит в волосах небольшой чепец. Он был пошит из той же ткани, что и платье Ксении, но за россыпью жемчужин и бусин в тон узорам на платье шелка почти не было видно. Светлые волосы Ксении заплели в косы, переплетя пряди с длинными нитями речного жемчуга, уложили их на плечи, завязав косы в свободный узел у самого основания шеи.
— Панна так красива ныне, — прошептала Малгожата восторженно, вызывая улыбку Ксении, а потом протянула ей ларец, в уюте бархата которого лежали две длинные серьги — жемчужные капли в обрамлении бусин небесно-голубого цвета и тонкой скани серебра и такой же кулон на длинной нити жемчуга.
«Жемчуга дарить к слезам аль разлучению», вдруг всплыл в голове Ксении далекий голос мамки Ефимии, когда Малгожата, вдев в ее уши серьги и опустив на ее шею нить жемчуга, отступила подальше, любуясь. «Верить в суеверия есть грех», тут же напомнил внутренний голос, не дав Ксении даже нахмуриться в сомнении.
