Обрученные судьбой полностью

Ксения ни о чем другом думать ныне не могла, кусала губы в волнении. Торопила холопов, что собирались ехать с ней — один возницей, другой в качестве охранника. Прикрикнула на Марысю, которую Збыня отправила вместе с пани той в помощь.

— Пани пусть не возражает Збыне, — говорила женщина, прихлопывая подушки, чтобы те лучше легли, чтобы пани было комфортно в дороге. — Пани даже обуток не может с ноги снять сама. Будет звать хлопов для того? Да и скорее вернется на двор пани Кася, не пожелает же она, чтобы сердце мати так долго плакало в разлуке со своим дитя?

В самом начале пути пришлось Ксении задержаться — свернуть на окольные дороги, ехать какими-то незнакомыми узкими лесными тропами, следуя совету хлопа, что за вожжами сидел. Они едва при выезде из вотчины не столкнулись с Лешко, которого остроглазая Ксения заприметила еще вдалеке, на самом краю земли, и приказала гнать быстрее колымагу к лесу, укрыться в темной чаще от пана Роговского.

— Разве кто-то может скрыться от волколака {1}? — пожимал плечами возница, но покорно направлял колымагу от основного пути, а второй хлоп, аккуратно расправлял примятые ветви, чтобы никто не приметил, что тут недавно проезжали. — У волколака нюх почище, чем у натасканной собаки будет.

— Разве ж пан Лешко может быть волколаком? — спрашивала перепуганная этими словами Марыся. — Он же в волка не оборачивается ночами, мне Зося говорила, а она-то точно знает, она же служит у пана в доме.

— Ну, так разве волколак кажет кому, как оборачивается? — возражал ей возница. — Видела шкуру у него на плечах? Видела его лицо? Как брови-то срослись прямо посеред? То точный знак волколака!

Марыся взвизгивала от страха, и Ксения недовольно морщилась. Хотя и крестилась украдкой, ведь слишком уж правдоподобно звучали слова этого высокого хлопа в магерку {2} с низкой тульей. И шкура волка на плечах пана Лешко была — почти неизменная его спутница в холодные дни, и широкие брови того срослись прямо над переносицей, оттого и взгляд у него был всегда тяжелый, грозный. Но Ксению больше волновал не тот факт, что пан Лешко оборачивается волком ночами, ее больше тревожило его известное умение выследить любую добычу. А разве не легче найти колымагу с пани, чем дикого зверя в лесу? Оттого она и заставляла ехать быстрее, а когда выехали вскоре на широкую дорогу, приказала гнать, как только можно было.

Хлопы, что ехали с ней, ворчали, злились ее настойчивости, ее непониманию, как легко может перевернуться колымага на каком крутом повороте дороги, но подчинялись. Как послушались пани в приказе ехать и ночами, невзирая на то, что в эту пору уже было темно, хоть глаз выколи, если не светила с небес круглая луна. И несмотря на опасность быть остановленными лихими людьми, ведь это время было их заветным часом для злого промысла.

— Вот ведь заноза наша пани! — бурчали себе под нос холопы, сжимая при каждом шорохе, что слышался им из темноты, рукоять топора, заткнутого за пояс, а второй еще и всякий раз поднимал заряженный самострел. Ныне они понимали, отчего так зовет свою дочь пан их хозяин, ныне они видели, какой она может быть упрямой, какой слепой и глухой в своем желании добиться чего-либо.

Бог миловал путников отчасти — на всем пути до Заслава им не встретились лихие люди, никто не вышел из темноты, заметив колымагу под охраной всего двух холопов. Но зато в другом им явно не везло. На второй день пути отлетело колесо, и только недюжинная сила и сообразительность хлопа, что за возницу был тогда, уберегли колымагу от переворачивания, а сидящих в ней от увечий. Но Ксению это не остановило — колымагу быстро починили и снова пустились в путь, но уже не так гнали коней, как ей хотелось бы, опасаясь очередных дорожных неприятностей.

Кроме того, езда ночью, когда на землю уже опускается холод, леденящий ноги и руки, а в лицо бьет ветерок от езды, отразилась на Ксении не лучшим образом. Вскоре стало саднить в горле, да так, что даже глоток воды причинял боль. А спустя время пропал и голос, только хриплый глухой шепот срывался с губ Ксении. Пришлось общаться с хлопами знаками, ведь Марыся настаивала на том, чтобы пани поменьше говорила. «Мати сказывала, что там и вовсе можно голоса лишиться», убеждала она Ксению.

Путники прибыли в Заслав к вечеру второго дня после святого праздника Воздвижения, когда на землю уже опускались сумерки. Ксения была благодарна этой сгущающейся осенней темноте, ведь ее лицо могли вспомнить, узнать, а этого она пока не желала. Никто, кроме нее, не должен открыть правду Владиславу, когда бы то не случилось. Ведь только она способна была найти те самые слова, что убедят его в верности ее поступков. Оттого она укрывала лицо полотном рантуха, оставляя на виду только глаза.