Именно по этому громкому смеху и отыскала Ефрожина мужа в домашних покоях, недовольно хмуря лоб при виде этой идиллической картины. Ей была непонятна и даже немного раздражала эта странная любовь отца к дочери, когда превыше всего ценились дети мужского пола, а не девицы. И ее неприятно кольнул тот факт, что Владислав пошел прежде сюда, в эту небольшую комнатку, к маленькой Анне, предпочтя ей свою жену, при том недавно потерявшую его сына.
Владислав, конечно, был огорчен случившемуся несчастью. Он был заботлив и ласков с ней, выполнял все ее причуды и капризы, как потакал во всем своей маленькой дочери. Но этого было мало Ефрожине. Она видела, что будучи подле нее, целуя ее ладони, он мысленно вовсе не с ней. Такое выражение глаз у него было всегда и со всеми, и только, когда он был с Анной, теплели его темные глаза, смягчались черты лица. А она хотела, чтобы это происходило и при виде на нее, Ефрожину, его супругу.
Вскоре Ефрожина сообщила мужу радостную весть: она снова тяжела, и судя по приметам, у нее непременно должен родиться в этот раз наследник, долгожданный сын Владислава. А потом снова неудача — не успела она относить и пары месяцев, как тело скинуло дитя, не пожелав удержать того во чреве до положенного срока.
После этого события постель Ефрожины надолго опустела. Началось все с простого разговора, который состоялся у нее с мужем.
— Лекарь сказал мне, что нам не стоит пока делить постель, Ефрожина, — пояснил Владислав, гладя ее по волосам, словно неспокойную лошадку. — Он всерьез опасается за твое здравие, и мы должны последовать его совету, пани жена. Очередная попытка затяжелеть губительна для тебя. Твое тело не способно выносить дитя.
— А как же тогда сын?! Наследник?! — Ефрожина чувствовала, как внутри ее растет огромный шар, готовый со временем выплеснуться бурной истерикой. Чертов жид!
— Мне иногда кажется, что ты больше желаешь сына, чем остальное! — вспыхнул Владислав. — Подумай о себе, Ефрожина! О том, что ты творишь с собой! И позволь напомнить у тебя уже есть ребенок — Анна! Ты ни разу не написала мне о ней, пока я был в отъезде. Ни разу! Да помилуй Бог, переступила ли ты порог детской за год, что она рождена? Вот и отдай всю нежность Анне, что желаешь подарить сыну, которого так алчешь.
— Нет! Она же не сын! — яростно выкрикнула Ефрожина, чувствуя, как бешено бьется жилка на виске. Неужели он не понимает ее? Совсем не понимает ее? Как женщина, как жена ордината, она обязана родить наследника, а не девицу, которой суждено уйти из рода.
И тогда Владислав сделал то, чего она вовсе не ожидала. Он ударил ее. От сильной пощечины огнем вспыхнула щека, стало солено во рту от привкуса крови — она невольно прикусила губу при ударе.
Ефрожина ахнула и прижала ладонь к щеке, глядя с ненавистью на мужа.
— Я никогда не прощу тебе то! — всхлипнула она. — За что? Уходи! Убирайся из моей спальни, раз так пожелал этот чертов жид! Да ты и рад идти у того на поводу, коли слушаешь проклятого еретика, верно Владислав? Кто она? Кто та, что будет греть тебе постель вместо меня? — а потом смолкла, когда он вдруг резко развернулся и пошел к выходу из ее покоев. — Куда ты? Куда ты идешь?
Владислав не отвечал, и Ефрожина стала хвататься за него, цепляться за ткань его жупана, пытаясь задержать, не дать ему уйти из ее спальни. А потом и вовсе упала на ковер, захватив в плен полу его жупана, да так сильно, что едва не порвала ткань.
— Не уходи! Прошу — не уходи!
Владислав глядел на нее сверху вниз, вспоминая слова старого лекаря, что все перепады настроения пани, все ее причуды и приступы злости неподвластны ей ныне. Пока не восстановится тело после тех потерь, что понесло, говорить о душевном покое для жены ордината было рано. И он ясно видел, что и ему, и ей было покойнее, когда они не вместе.
Она так горячо желала получить долгожданного сына, что не понимала, насколько близка к тому, чтобы разрушить все, что было у нее ныне: его расположение к ней, любовь дочери, этой дивной девочки, что зовет матерью своих многочисленных нянек. Быть может, расстояние и время помогут ей понять это. Но даже если нет, то точно пойдут на пользу ее телу, а это значит, что после следующей Пасхи они сделают очередную попытку зачать ребенка. Коли Бог даст.
И Владислав уехал в Белоброды, забрав с собой годовалую дочь, темноволосую кроху Анну, которая только открывала для себя этот мир. Он не знал, проснется ли в Ефрожине материнская любовь к ней. Кто ведает — вдруг это еще придет к ней, когда она будет держать на руках сына? Но одно он решил определенно — что бы ни произошло, Анна будет любима. Он, ее отец, будет любить за двоих, отдавая ту нежность, что до сих пор была скрыта где-то в потайном уголке сердца этой маленькой девочке.
