Ерема резко развернулся и пошел к остальным ратникам, а Ксения резко распрямилась, ощущая, как липкий страх расползается в душе. Не за себя она боялась, за него, того человека, что ныне лежат без движения у ее ног! Ведь если Ерема давно идет за ними, то он все видел — и то, как Ксения благоволит к шляхтичу, и их страсть, что связывала их. И не то, что Ксения уступила Владиславу, позволила многое из того, что скрепя сердце и стиснув зубы, давала Северскому, заставит ее мужа вдоволь насладиться муками шляхтича в пыточной. А то, что она делала это сама, по своей воле, без принуждения…
Ксения не стала склоняться над Владиславом, как ни вопило об этом ее сердце, заставила себя забраться обратно в возок, даже не глядя на его тело у своих ног. Нельзя показывать Северскому, что слаба она по отношению к ляху, никак нельзя!
Марфута замешкалась на некоторое время, но вскоре тоже залезла в возок и тут же бросилась к Ксении, хватая ее за руки, умоляя выслушать ее. Но Ксения только головой качала, отказываясь, слыша только, как вяжут подошедшие к возку воины из чади ее мужа Владислава, как тащат его к остальным пленникам по примятой траве.
Он не должен убить Владека, бились, будто пойманная птица в силке, мысли в голове Ксении. Он желает получить земли, значит, шляхтич нужен будет ему живым для обмена. А потом вдруг вспомнились слова Владислава, сказанные в разговоре о его сестре: «…Мать умоляла отца подчиниться требованиям Северского, но тот не принял ее сторону, утверждая, что дочь русский не вернет, что он убьет ее, когда добьется желаемого, что надо идти на Московию и отбить Анну, пока не поздно. Он знал, что говорит, ведь сам бы поступил так же…»
Жестокая правда, обжигающая разум, заставляющая Ксению тихо ронять всю ночь слезы в темноте возка, уткнувшись лицом в свернутые одежды, чтобы заглушить любой звук, чтобы ни единая душа не слышала, как ей больно.
Наутро Ксения все же позволила Марфуте прибрать ее, как не по душе ей ни были бы прикосновения той ныне. Служанка снова пыталась начать разговор, но боярыня прервала на полуслове — быть может, позднее она выслушает, почему ее верная Марфа, которой Ксения привыкла доверять, ближе которой у нее ныне никого не было рядом, так жестоко предала ее. Быть может, позднее, но не сейчас.
Распахнулась дверца возка, и рукой Ксении, лежащей на коленях, завладел Матвей Юрьевич, гладя ее пальцы, но нажимая на них с силой, будто стремясь показать, что она снова в его власти.
— Как почивала, Ксения Никитична? — спросил он, глядя ей в лицо, и она вдруг встрепенулась, очнулась от дум о своей недоли, ясно почуяв неладное в тоне его голоса. — Позволь подсобить тебе, — и он потянул ее на себя, принуждая выйти из возка, что она сделала, стремясь сохранить на лице безразличное выражение, не выказать своего страха. Встала подле него, подняла голову и смело встретила взгляд его холодных бледно-голубых глаз. Он же осмотрел ее с головы до ног, будто видел впервые, но руки ее не выпустил, по-прежнему гладил ее пальцы.
— Боярин, — окликнул его Ерема, что остановился немного поодаль от них, и Северский кивнул головой, приказывая ему подойти ближе, не отрывая глаз от лица Ксении. Тот, явно смущенный присутствием боярыни при том, что он желал обсудить с Северским, подошел.
— Боярин, вслед за Заславским хоругвь его идет, — проговорил Ерема, и Северский чуть сузил глаза, недовольный таким известием. — Душ пять десятков или более. В двух днях пути от нас.
— Уходим тогда немедля, — распорядился Матвей Юрьевич, ведь он взял с собой ныне только десяток людей в эту вылазку, а терять такую добычу, свалившуюся ему прямо в руки, он не желал. — Запутай следы, Ерема, только ты заплутаешь их, только тебе верю. Колымаги
— Одну только, — склонил голову, опасаясь гнева боярина, Ерема. — Более в займище, что рядом, не было.
— Сколько душ? — бросил Северский. Ксения краем глаза заметила, как отвел в сторону взгляд Ерема, довольный тем, что боярин по-прежнему не глядит на него, не отрывает взора от своей жены.
— Более половины, — ответил он нехотя, и Матвей кивнул.
— Делайте! Только его не троньте, остальных — как Бог положит.
Ксения проследила за удаляющимся к остальным ратникам Еремой, а после, как двинулись к пленникам русские воины, поднимая некоторых, вытаскивая к месту, где когда-то ярко пылал костер, у которого те сидели прошлой ночью, ставили их на колени. Она только сейчас поняла, что будет твориться прямо перед ее глазами, побледнела, как смерть, когда Владислав вдруг вскрикнул таким горестным тоном, что у нее кровь застыла в жилах:
— С вами Бог и Матка Боска, панове!
Она увидела, как поднимают рыжеволосого Эгуся, такого белого лицом, что она видела каждую отметину солнца на его переносице и щеках, и ноги подкосились, вмиг сдавило в груди. Еще вчера он улыбался ей, строгая сук для оси, а ныне… А потом поймала на себе взгляд Владислава, полный такой лютой ненависти, что задрожали руки мелкой дрожью.
