— Мне нужно в лес, — проговорила она, отводя глаза от пленников. Сказала, и сама не узнала свой голос — хриплый, будто ворона каркнула. Северский отпустил ее руку и посторонился, позволяя ей удалиться прочь от места расправы над ляхами, кивнув Марфуте и одному из ратников, чтобы последили за боярыней. Ксения все ускоряла и ускоряла шаг, покидая столь тяжелое для нее место, а после и вовсе побежала, едва ее скрыли с глаз мужа широкие ветки елей, что росли у края леса. Бежала, пока не споткнулась о сучья под ногами, не заметив их из-за слез, застилающих глаза, пока не упала с размаху наземь, больно ударившись коленями и поцарапав одну ладонь.
Но не от этой боли она тихо скулила сейчас, зажимая рот раненой ладонью. От другой, что так терзала ее ныне, душевной. Перед ее глазами то и дело вставали лица тех ляхов, только не бледными и хмурыми, какими она видела их сейчас, а другими — веселыми, смеющимися, к каким привыкла за время их совместного пути. Она свернулась калачиком, зажимая ладонями уши, едва до нее донесся тихий шум с того места, откуда она прибежала, закрыла глаза, стараясь не думать о том, что происходит там. «Это жизнь», — когда сказал ей Владислав, и она понимала, что когда-нибудь смерть все равно настигла бы тех ляхов, но почему именно так… Почему именно так, Господи?
Спустя некоторое время плеча Ксении коснулась ладонь Марфуты, которая быстро вытерла ее лицо краем своей юбки, смоченным в холодной воде из кувшина, что та принесла с собой, стремясь скрыть следы слез, убрать припухлость у глаз. Ксения настолько ослабела от своих слез, что позволила еще и поднять себя за руку с травы, поправить платье, что слегка примялось. Она заметила ратника, посланного вслед женщинам, что тут же отвел глаза в сторону, явно смущенный и видом боярыни, и ее слезами.
— Марфа… Марфа… — простонала Ксения, уткнувшись в плечо своей служанки. Та погладила ее по спине, успокаивая, сама не своя оттого, что свершилось.
— Мой то грех, Ксеня, великий мой грех… Души их на мне тоже, не только на воинах наших, — прошептала она. — Как и грех клятвопреступления. Ксеня, спросит боярин тебя про ляха, говори, не было ничего меж вами. Я на кресте в том клялась, а Ерема подтвердил. Ныне бы ляху только промолчать об том.
Ксения в ужасе посмотрела на Марфуту — грех-то какой на кресте да во лжи клясться! За этот грех от церковного причастия отлучали на долгое время, вплоть до десятка лет, коли уличали в том. Но Марфа смело встретила ее взгляд, не отвела глаз в сторону, только сильнее плечо Ксении сжала.
— Не могла я иначе, Ксеня. Прости меня, виновата я. Не было пути иного, как этот.
Свистнул со своего места наблюдающий за ними ратник, замахал руками, мол, пора в путь, воротаемся к своим, и женщинам пришлось прерваться, направиться вон из леса к возку и остальным русским воинам.
Северский ожидал их подле возка, внимательно наблюдая за лицом Ксении, когда как она старательно глядела только перед собой, опасаясь смотреть куда-либо еще в сторону. Он взял ее руку из пальцев Марфуты, снова погладил большим пальцем нежную кожу, надавливая им на кольца.
— Истосковалась, небось, по дому, Никитична? — проговорил он, глядя на ее белое лицо. — Подожди, еще переход, и дома будем.
Ксения только кивнула растерянно в ответ, пытаясь отгородиться от всего мысленно, не думать о том, что только что свершилось на этом месте, совсем недалеко от возка, и о том, что еще свершится в будущем. Так и ехала — совсем безучастная ко всему, прикрыв глаза, чтобы не видеть глаз Марфуты, полных слез раскаяния.
— Почему? — прошептала она только спустя некоторое время, совсем тихо, но Марфа услышала ее, тут же встрепенулась, схватила ее руки и прижала к своим губам.
— Прости, Ксеня, — простонала она. — Не по своей воле пошла на то, не по своей, клянусь. Не будь того, чем грозил мне боярин…! Пару дней назад, когда за водой ходила, Шустрый Ерема ко мне вышел, будто с облака свалился. Слово боярское принес и дар от него. Мол, знает боярин про беды наши, на помощь пришел. Только и ему подмога от меня нужна. Надо ляхов одурманить, коли они так беспечны, коли врагу снедь свою доверили. А не помогу ему, так Василек мой с торгов уйдет…
Марфа залилась слезами, утыкаясь лицом в колени Ксении, а та недоуменно нахмурилась:
— Как с торгов? Как холоп? Какой же он холоп, твой сын ведь дитя свободных людей! Батюшка же тебе вольную грамоту выписал, как со мной решилась ехать к Северскому.
— Холоп он, — Марфа подняла к ней заплаканное лицо. — Сын отданного закуп
Ксения ахнула, пораженная тем, что поведала ей Марфута. Она и подумать не могла, что Владомир, первый после самого Северского, человек в вотчине боярина — большой холоп
