Голова взрывалась от переполняющих мыслей, однако наиболее заметным сенатор ощущал собственное сердцебиение от страха, так искусно окрутившего его в свои путами. Эти смятения объяснялись лишь одним – неизвестностью о дальнейшей судьбе дамы, поразительно вдохновившей его на столь опрометчивый подвиг.
Лекаря Армази более всего изумляло помешательство сенатора Фоскарини: тот казался старому другу совсем не похожим на самого себя. А взгляд Адриано, бросаемый на ее ложе, на котором покоилось белое, почти недвижимое тело, содержал в себе столько противоречивых чувств, что в один прекрасный момент Витторио не выдержал и задал своей супруге вопрос:
– Адриано не помешался ли часом?
Седовласая Лаура лишь с усмешкой закусила губу и многозначительно посмотрела на мужа, своим взглядом еще более смутив лекаря.
– Со всем уважением, мой милый супруг, твои попытки поставить своему другу диагноз сокрушительно растаптывают прекрасные чувства, едва зародившиеся в его иссохшемся сердце.
По правде сказать, до этого мгновенья Армази недооценивал стремления Адриано к этой прелестной девушке – ему откровенно казалось это все очередной авантюрой, которой сенатор намеревался разбавить отсыревшие будни в лагуне. Однако слова супруги заставили Витторио на этот счет задуматься. И все же он непрестанно пожимал плечами, задавая себе один лишь вопрос: возможны ли чувства в столь смутные для любви времена?
Но лекарь даже не пытался заговорить об этом с Адриано, хотя его невероятно радовали предположения супруги, что у этого строптивого упрямца и невероятного любителя женщин наконец-то зашевелилось и сердце, измученное от духовной скупости его обладателя.
За последующую неделю пути по дороге в Венецию состояние Каролины улучшалось довольно медленно: ее сознание оставалось затуманенным – из уст синьорины раздавался лишь слабый стон, уведомляющий о переживаемых ею болевых мучениях. Довольно быстро она впадала в беспамятство, и лишь невнятный бред свидетельствовал о ее присутствии в этом мире.
Такое состояние Витторио объяснял тем, что Каролина потеряла много крови. К тому же ранение оказалось довольно глубоким.
Сейчас все, о чем немыслимо жалел Фоскарини, так это о потерянном им на колебания времени. Быть может, если бы он проявил своевременную решительность, Каролине удалось бы избежать этого состояния. Хотя, только Бог знает, как все обернулось бы в этом случае.
Дивное наитие посещало Адриано, когда он находился рядом, всматриваясь в каждую линию ее ангельского лика и настороженно прислушиваясь к тихому дыханию. Порой ему казалось очевидным, что от ее жизни сейчас зависит и его существование в этом безумном мире. Желая лишний раз насладиться теплотой нежной, хоть и изможденной плоти, Адриано то и дело намеревался убрать светлые локоны со лба или заключить маленькую ручку в свои ладони. Поразительно, но сенатор поймал себя на мысли, что никогда ранее забота не проявлялась в нем яснее, чем сейчас. Даже в тот тяжкий час, когда на его глазах умирали родные ему люди. Будто именно в это мгновенье его сковал страх потерять последнее, что стало дорогим не его телу, но сердцу. Но разве возможно принять человека в сердце за такой короткий срок?
Ответ на этот вопрос сенатору был неведом, но ему казалось, что объяснения он мог бы получить от своего старого друга Витторио, с умилением наблюдавшего за взволнованным Адриано.
– Жар не спадает, – промолвил с грустью Витторио и бросил тревожный взгляд на Фоскарини. – Не нравится мне это… Единственное, что может спасти ее – это неистовое желание жить, которое чувствуется от нее даже на расстоянии. Бредит. Истощение налицо. Она невероятно слаба…
Ощущая, как ошеломленные удары сердца сотрясают его тело, Адриано поднялся и с нервозностью заходил по комнате. Затем он стал рядом с Витторио и затряс его за плечи.
– Во мне существует уверенность, что только ты сможешь достать ее с того света, Витторио! Я верю в тебя!
– Ты забываешь о силах, которым подвластен даже сам Папа Римский, – произнес с грустью лекарь Армази. – Молись, Адриано! Это то, чем ты сможешь помочь и ей, и мне.
Адриано глубоко вздохнул: он не обращался к Богу с тех пор, как Он забрал, словно по списку, самых близких сенатору людей… И с тех самых пор прошло немало лет.
– Возможно, пришел тот час, когда мне, и впрямь, необходимо сделать это, – с горечью произнес он и удалился.
Но, оказавшись в своей каюте, Адриано лишь взором, наполненным мольбой и подавленностью, посмотрел на святое Распятие, прикрепленное к деревянным рейкам. Что мешало ему взмолиться, обратившись к Лику Спасителя? Адриано сомкнул уста и попытался связать мольбы своего сердца с разумом, дабы озвучить их. Но упорно продолжал молчать, словно гордыня подавляла в нем всякое благое желание взывать о помощи.
