Ночью оспа постучалась в двери Гольтоулева дома. Умерла молодуха.
В палатках под горой стало дымно. Дымом хотели выгнать орочены, выкурить болезнь.
Тихо стало в палатке Васьки Оседлова. Не слышно стало крика маленького Гольчея. Оседлихи не слышно стало, ее тяжелых шагов не слышно стало, ее голоса не слышно стало – как она ругалась, самого Васьки не слышно было. Тихо стало в других палатках, страшно стало.
В горах кричал ветер. Олени тыкались мордами в двери палаток, искали хозяев.
Где-то выли собаки, должно быть, оплакивали человека.
В палатке Никанора стало холодно. Пошел Никанор за дровами, дошел до дверей и упал лицом в снег.
Лялеко взяла отца за ноги и потащила. Ноги Никанора высохли, отощали, Никанор стал легким, чуть тяжелее зайца. Лялеко положила его на нары возле печки. Затопила печку. Печка вздрагивала, в печке прыгал огонь и гудел.
Никанор лежал тихий. Лялеко потрогала его. Он был горячий.
– Пить, – сказал Никанор.
Лялеко выбежала на мороз и принесла горсть снега. Никанор пососал снег, как олень, и уснул.
Утром постучался Гольтоулев. Он нагнулся и мягкими, легкими шагами вошел в палатку, подошел к печке и стал греть руки.
– Где отец? – спросил он Лялеко.
– В углу отец. Спит.
– Разбуди отца.
Никанор проснулся.
– Здравствуй, – сказал Гольтоулев. – Помираешь?
– Здорово, – приподнялся Никанор.
– Помираешь, спрашиваю? Помрешь, наверно.
– Помирать неохота.
– Кому охота помирать?
Гольтоулев сел на нары.
– Оседлов помер, – сказал он, – вместе с Оседлихой. Беспалый помер с Беспалихой вместе. Лаврентий помер вместе с бабой и сыновьями на одной постели. Степан помер. Микула помер. Миколай помер тоже. Ты до завтра продержишься ли? Не продержаться, пожалуй, тебе. Помрешь.
– Помру, пожалуй.
– Пока не помер, рассчитываться нам надо. В позапрошлом году ты у меня сухарей брал полтора мешка, пороху брал пять фунтов, дрели семь аршин брал. Я у тебя двух соболей брал. За одного соболя я тебе заплатил. За другого соболя получи с вычетом за должок. Помрешь, и соседи не скажут, что Гольтоулев воспользовался. Помирать будешь, девчонку за мной пошли, проститься я с тобой хочу.
Гольтоулев нагнулся и вышел на мороз. В холодной палатке сказал он соседу Кириллке:
– Помираешь?
– Нет пока.
– Все равно помрешь.
– Кто знает, может, жить останусь.
– Пока не помер, рассчитаться бы нам следовало. Такой молодой и помираешь. Баба, если останется, пожалуй, ей долго без мужика не прожить. Другой будет мять твою бабу. На твоей постели будет мять.
– Не будет.
– Будет. Я буду. Я приду твою бабу мять. – Гольтоулев рассмеялся. – Шучу. Зачем мне твоя баба? Носа у ней не хватает. Пахнет от нее плохо. От тебя тоже плохо пахнет. Я твоего отца знал. И от него тоже плохо пахло. Больные вы.
– Уйди! – крикнул Кириллка.
– Носа у ней не хватает, – продолжал Гольтоулев, – на левой руке трех пальцев нет. Куда мне безносая, беспалая баба?
– Уйди.
– И у тебя тоже носа нет. Безносый ты.
– Уйди. Не то стрелять в тебя стану. Все равно помирать.
– Стрелять погоди. Рассчитаться надо.
– Застрелю тебя. Это и будет мой расчет.
– Не застрелишь.
– Застрелю.
– Ружья тебе не поднять будет.
– Баба, дай ружье.
– Эвон, какой! Сердишься. Сердиться не надо. Сердитому помирать хуже будет. Помирать начнешь, бабу за мной пришли, проститься надо.
Плохо стало в палатках. На нарах лежали мертвые. Мертвым ничего еще было. Живым было хуже. Они истощали, не могли встать, поднять мертвых и вынести их, не могли дойти до леса и застрелить птиц.
Никанор выполз из палатки и увидел солнце. Давно солнце не видал. Солнце было на краю неба. Лес близко – темный, хороший. Никанор хотел отправиться в лес, но не смог. Сел Никанор на обгорелый пень. Солнце подошло к горе Гольтоулева. Спрячется солнце за гору Гольтоулева – будет ночь. Никанор встал, прошел десять шагов и снова сел.
– Что сидишь? Идти не можешь? – услышал Никанор голос Гольтоулева.
– Как не могу идти? Идти могу. Да зачем идти? Сидеть лучше. Вот посижу и пойду дальше. Куда мне торопиться?
В озере крякали утки, должно быть, селезня приглашали.
«Хоть бы ушел Гольтоулев. Хоть бы утки не улетели бы», – подумал Никанор.
Но Гольтоулев не уходил. Он сидел на горе, смотрел на Никанора и смеялся.
– Куда тебе торопиться, Никанор? Ты сиди, а я пойду, уток убью. Утятины мне захотелось.
В это время в лесу собака Гольтоулева залаяла радостным лаем. В лесу плакал заяц. Собака его поймала.
Гольтоулев пошел в лес – взглянуть, а Никанор подождал, пока он скроется, и пополз к озеру по берегу ручья. Ручей бежал к озеру, торопился. «Был бы ручьем, – подумал Никанор, – к озеру бы побежал. Лялеко в палатке есть просит».
Никанор полз к озеру с горы. Солнце подошло к Гольтоулевой горе, вот-вот спрячется.
Утки поднялись над озером, хлопая крыльями. Вот-вот улетят.
Никанор выстрелил. Две утки упали на другом берегу озера. Никанор понял, что ему не доползти до того берега, если он даже будет ползти туда всю ночь. И он заплакал.
Солнце спряталось за гору Гольтоулева, когда Никанор услышал мягкие шаги Гольтоулева и его собаки.
– Помираешь? – сказал Гольтоулев. Сплюнул. – Я тебе говорил, все равно умрешь.
