Общество гурманов: [сборник] полностью

Гилберта затошнило, и он быстро повернулся к единственному открытому сосуду в комнате — стоявшей у двери подставке для зонтиков, сделанной из слоновьей ноги. Он склонился над ней и долго и мучительно опустошал желудок, пока не лишился сил. Голова кружилась, но он вполне ясно понял сказанное и интуитивно чувствовал, что это правда. Он снова склонился над слоновьей ногой, имитируя новый приступ рвоты, и стал кашлять и отплевываться, поглядывая тем временем на дверную ручку, до которой уже можно было дотянуться.

Кто-то крепко схватил его за руку, пресекая мысли о побеге в зародыше, другой, Паддингтон, преградил ему путь к двери. Он явно здесь пленник. При нем оставалась трость, но вступать в драку пока не стоило, разве что ее попытаются отобрать. Это логово преступников, без всякого сомнения.

Саузерли, по-прежнему держа Фробишера за запястье, заботливо похлопал его по спине.

— Ну что, освободили желудок?

— Вполне, — сказал Гилберт. Господи, был бы здесь сейчас Табби. Вдвоем они без труда раскидали бы этих негодяев. Но одному… — Помогите мне добраться до кресла, мистер Саузерли, будьте любезны. Боюсь, мне стало дурно. Не принимайте это как жалобу на угощение, из чего бы его ни приготовили.

— Вот, оботритесь, — предложил Саузерли, протягивая салфетку.

Пока Гилберт вытирал рот, вошел мускулистый слуга, забрал слоновью ногу и вышел.

— Сознаюсь, мне действительно доводилось есть человечье мясо — на острове в Южно-Китайском море, под названием Панголина… — начал Гилберт. Он лгал в надежде их успокоить. — Хотите услышать всю историю?

— Послушаем с превеликим удовольствием, — ответил Саузерли.

— Так вот, сэр, король острова — а это остров каннибалов, по крайней мере, так считается, — устроил в нашу честь пир, и всех угощали жареным мясом. Мне досталась человеческая ладонь, запеченная, как мне сказали, в земле, и, отказавшись, я бы оскорбил короля, ибо она считается деликатесом. Я придерживаюсь древней мудрости: «В Риме поступай как римляне», — Гилберт улыбнулся собеседникам, надеясь, что они поверили.

— Очень разумно, — заметил Саузерли. — И как вам показалось? Вкусно?

— Да, вполне, особенно корочка. Есть там особенно нечего, конечно, но в качестве закуски перед едой неплохо.

— Право же, нам надо включить это в меню, — кивнул Саузерли. — Вы среди единомышленников, сэр. Вы очень нас порадуете, если рассмотрите наше предложение. Компания у нас, конечно, необычная, но, уверяю вас, наши причуды приносят прибыль. Буду с вами откровенен: чтобы вступить в наш маленький клуб, нужно сделать взнос, а потом платить ежегодные взносы, как в любом клубе, но все мы с лихвой их окупили. Это элитное общество.

— Рассмотрю, — сказал Гилберт. — Непременно рассмотрю. Признаюсь, такое предложение для меня неожиданно. Я обязан своим успехом… искусству рассуждения.

— Как и все мы, — заверил его Саузерли.

— Не хотите ли познакомиться с моим кузеном Хоббсом? — поинтересовался Паддингтон. — Через четверть часа за ним заедет экипаж, чтобы отвезти его на станцию, а ведь именно он нас, так сказать, познакомил.

— С превеликим удовольствием, — согласился Гилберт. Самочувствие и настроение его улучшились, и он заставил себя подняться на ноги, опираясь обеими руками на круглый набалдашник трости.

— Он в баре наверху, хочет выпить пинту портера, прежде чем отправиться в путь. Портер, безусловно, способствует отдыху — природное успокоительное.

Конвоируемый спереди и сзади Фробишер оказался на лестнице, которая привела его на широкую площадку следующего этажа; вправо и влево разбегались длинные коридоры. Свернув в один, они вошли в комнату, увешанную отвратительными картинами с изображением расчлененных тел, с длинным столом посередине. Сзади с грохотом захлопнулась дверь, и Саузерли пересек комнату и открыл следующую.

Навстречу им пахнуло холодным воздухом, который становился все холоднее и холоднее, стоял резкий запах аммиака, как в леднике. Запах освежил Фробишеру голову, он полностью пришел в чувство и, оглядевшись, убедился, что это вовсе не бар. Скорее, холодильная камера. Завешанные тяжелыми портьерами окна, шипящие здесь и там газовые рожки с черными пятнами угольной пыли на полу под ними. Посередине комнаты стояло деревянное кресло, а одну из стен закрывала широкая деревянная панель, подвешенная на колесиках, движущихся по железным рельсам. Вдоль другой стены тянулся покрытый пятнами крови разделочный стол футов восемь длиной.

Саузерли подошел к деревянной панели, торжественно поклонился Гилберту и отодвинул панель на колесиках, открыв неглубокую нишу, где на стене распростерлось человеческое тело, подвешенное на крюк за связывающую ноги веревку. Голова отсутствует, грудная клетка раскрыта, внутренности извлечены, несомненно, вместе с поджелудочной и зобной железами. Мясо с правого бедра срезали, обнажив берцовую кость. Под телом лежало длинное металлическое корыто, заполненное кусками льда и засыпанное сверху соломой.