- Ничего. Если его высочеству хочется, пусть следит за ублиетткой сотню лет.
- Ты все-таки презираешь его, и это нехорошо, - вздохнула Катя с укором, уловив ироничную интонацию в произнесении им слов "его высочество".
Дело в том, что князь Жаворонков был невысок ростом, и, может быть, потому ему нравилось, когда его всерьез величают "его высочество". Владимира Георгиевича это неизменно забавляло. Как и вся ситуация: в первый раз Катя вышла замуж по любви, во второй - по расчету и потом своего первого мужа сделала управляющим всеми делами в государстве своего второго.
- Ты не права, - возразил отец-основатель. - Я чрезвычайно уважаю нашего князя. Прости, если тебе послышалось в моих словах презрение.
- Ладно, высочайше прощаю.
Они взошли на холм, ступили на каменные плиты фундамента.
- Фу ты! - воскликнула княгиня. - ключи-то я дома оставила!
- В Москве? - рассмеялся Ревякин.
- Да нет. Димон, голубчик, сбегай обратно во дворец, принеси ключи. Они у меня в комнате, в ларце над камином.
- Над камином? В ларце? - переспросил телохранитель, немного еще поразмыслил и все же решил сбегать.
- Вот умница, - с облегчением вздохнула Катя. - А мы пока поцелуемся, чтобы согреться. К вечеру, смотри, как холодно стало.
Она подошла к Владимиру Георгиевичу, и они стали целоваться. Этот поцелуй радости отцу-основателю не доставил, поскольку он все время думал о том, что на них сейчас может издалека откуда-нибудь смотреть Марина. Зачем это надо?
- Не любя поцеловал, - оторвавшись от его губ, сказала Катя. - Ну ладно. Может, там лучше поцелуешь. Пошли.
Она стала спускаться вниз по ступеням, ведущим к двери в пещеру. Там, внизу, по углам еще лежали снежные корки. Катя извлекла из-за пазухи кошелек, из кошелька - ключ, вставила его в замочную скважину.
- Обманула бедного Димона, - покачал головой отец-основатель.
- Пусть побегает, погреется, - прокряхтела Катя. - Помоги.
Он взял у нее ключ и сам открыл замок. Дверь пришлось стукнуть ногой, чтобы открылась. Владимир Георгиевич достал из кармана маленький, но мощный японский фонарик, включил его. Они вошли в пещеру, закрыли дверь, и Ревякин повернул ключ в замке с этой стороны.
- Бедный Димон, - снова посочувствовал телохранителю отец-основатель. - Мало того, что ключа не найдет; прибежит обратно, а тут его кондратий хватит, решит, что нас с тобой похитили.
- Ничего. Этот Димон такая сволочь. Я про него такое тут узнала. Потом расскажу. Здесь не место. Кстати, Лешка прослышал еще, будто в этой пещере то ли при Анне Иоанновне, то ли при другой царице жил отшельник. И якобы когда он помер, то его нигде не могли сыскать. Не исключено, что он, умирая, туда и нырнул.
Длина пещеры составляла не больше десяти метров, и вот они уже стояли над огромной деревянной крышкой, под которой скрывался зев так называемой ублиеттки - дыры забвения. Средневековые замки непременно имели в своих подземельях подобные отверстия, в которые сбрасывались самые заклятые преступники. Их туда сбрасывали и там забывали. Оттого и название "ублиеттка", то есть "забвение".
- Сдвигаю? - спросил Владимир Георгиевич.
- Стра-а-ашно, - прошептала Катя. - Сдвигай.
Он сдвинул деревянную крышку, имеющую два метра в диаметре, и гул провалился в таинственное отверстие. В отличие от широкой крышки, отверстие было узкое, всего двадцать девять сантиметров в диаметре, и только очень худой человек мог бы в него провалиться. Но если отшельник вел настоящий отшельнический образ жизни и питался одними кореньями, то вполне.
- А! - крикнул Владимир Георгиевич в черный зев ублиеттки, и голос его канул туда, прокатился эхом. А коли есть эхо, есть и дно. Ничегошеньки она не раскрылась и в этот вечер.
- Махмуд, поджигай, - приказала Катя, и Владимир Георгиевич услышал, что она дрожит.
Он извлек из кармана факелок и зажигалку. Эти французские факелки для подводных целей на воздухе горели ослепительным пламенем и способны были не гаснуть в течение трех минут. Под водой - в течение двадцати. А длиной всего с карандаш. Отец-настоятель поставил в угол фонарь светом вверх и зажег один факелок. Тотчас, не медля ни секунды, чтобы не обжечься брызгами горящей селитры, швырнул факелок в отверстие. Вместе с Катей, щека к щеке, прильнул к дыре. Яркое пламя на секунду озарило трубу, стало уменьшаться, ударилось о дно, рассыпая брызги, и засияло там, глубоко, на уже измеренной глубине тридцать семь метров.
- Дно, - со вздохом подытожила Катя. - Не раскрылась.
Они сидели на корточках, прижавшись щека к щеке, и словно завороженные глазели туда, вниз, на горящее бело-лиловым светом пламя. Было что-то жуткое и величественное в этой немыслимой глубине. И Владимир Георгиевич промолвил:
- Глубизна! Все же потрясающая глубизна.
- А он не доволен, - печально отозвалась Катя.
- Кто?
