В день объявления приговора утром Зуев встретил Кашина на улице; в суд пошли вместе; Кашин был бледен.
— Я не знаю, виноват или нет Аверьянов, но я знаю, что расстрелять его нельзя, немыслимо; когда я обвинял его, я не колебался, но последнее слово, эта его какая-то особенная уверенность в своей правоте, его спокойствие… Что-то есть тут неладное…
Зрительный зал не мог вместить всех желающих услышать приговор. Конвой пропустил в первую очередь родственников. Громадная толпа осталась на улице. Милиционеры оттеснили толпу к противоположному тротуару, растянули ее на целый квартал.
На улице было слышно, как в зале громко крикнул комендант:
— Суд идет, прошу встать!
Зал с шумом встал и замер, онемел.
Кашин и Зуев стояли рядом. Зуев смотрел на подсудимых, Кашин в землю.
Гусев, опустив тяжелую, большую голову, ковырял пальцем сукно. Масленников позевывал, равнодушно смотрел куда-то выше очков.
Защитники стояли с вытянутыми шеями. Председатель читал монотонно, чуть-чуть нараспев, как дьячок по покойникам (и доподлинно по покойникам, ибо четверо были приговорены к смерти).
Подсудимые, их головы, лица — снова как бесцветные, бледные бусы. Аверьянов один огненно-рыжий, красный, слушал со спокойным любопытством. Решетка штыков конвоя была удвоена, сгущена.
— «…Рассмотрев дело по обвинению… по статьям… нашла, что обвинение в отношении граждан…»
Председатель перечислил семерых, которых обвинители отказались обвинять.
— «…Не доказано… что… Аверьянов уличается в том, что расхищал совместно со своим секретарем Латчиным и служащими Заготконторы… что взял взятку с Брудовского… что взял с Ползухиной доху в обмен на похищенные продукты… что дискредитировал советскую власть… что напился пьян, чего и сам не отрицает, что… что… что предусматривается статьями…»
Аверьянов не понимал приговора, не знал, что значат все эти статьи. Председатель, не торопясь, перечислив всех подсудимых и соблюдая все формальности, стал читать уже более понятно:
— «…а посему Травнина на основании статей шестнадцать и сто восемьдесят, пункта «3» подвергнуть высшей мере наказания — расстрелу… Брудовского на основании статей… пункта «3» высшей мере наказания — расстрелу… Латчина… пункта «3»… высшей мере наказания — расстрелу… Аверьянова… «3»… расстрелу… Ползухину… основания статьи… пункта… подвергнуть заключению в тюрьме на три года со строгой изоляцией, но, принимая во внимание Октябрьскую амнистию, срок наказания… полтора года… Мыльникова… основании… а по совокупности… восемь лет… десять лет… пять лет…»
Аверьянов слышал только одно — «3» и «расстрелу»… «3» зазвенело в ушах, как пуля, пролетевшая на сантиметр от головы, «3», как разрыв шрапнели, на минуту ошеломило, оглушило. Не дожидаясь разрешения сесть — тяжело опустился на стул.
Председатель кончил читать. В зале захлопали, как комьями земли закидали подсудимых.
— Садитесь. Подсудимые, поняли приговор?
Аверьянов вскочил огненно-красный, с глазами, налитыми кровью, заревел как зарезанный:
— Поняли-и-и! Вы с ума спятили!.. Язви вашу мааать! Засудили!
И, теряя сознание, завизжал, зарычал по-звериному:
— И-и-и-а-а-а!.. А-а-а!..
Схватил стул, отломил ножку, замахнулся… Комендант скомандовал:
— Конвой, на ррру-ку!
Аверьянова двое взяли за руки, связали ремнями.
И, как в зверинце, как затравленному зверю в клетку, через решетку штыков кто-то снова бросил Аверьянову:
— Не понравилось! Попалась тигра!
Зал аплодировал, истерично визжал, всхлипывал, бился в истерике, ибо было произнесено это слово, кажущееся черным и беззвучным, но всегда кроваво-красное, таящее, как порох, взрыв, огонь, дым, как удар бича, едкое, бьющее, вызывающее дрожь тела, холодный пот, слезы, плач, истерику и обмороки.
Вечером репортер губернской газеты товарищ Быстрый писал:
«…Крестьянин, будь спокоен, твои обиды отомщены — разграблявший твое трудовое достояние… вор, взяточник… «кровожадная тигра», по твоему меткому выражению… Аверьянов приговорен к расстрелу и будет расстрелян…»
Вечером беллетрист Зуев у себя в комнате бегал из угла в угол, хватался за голову:
— Ведь мы же с Кашиным доказали, что он виноват. Стыд, стыд!..
Кто-то беззвучно хихикал в мозгу:
«Беллетристические фантазии».
Зуев махал руками…
— Нет, нет, он не виноват! Стыд, стыд!
И еще были в мозгу беллетриста Зуева разрозненные, бессвязные, такие вот мысли:
