Они оба были правы. Очень хорошо было идти по твердой, теплой земле и держаться за руки.
Мягко закрылся люк. По баросфере дунул кондиционированный ветер. Колька приподнялся и прижал брови к рамке иллюминатора.
За стеклом была лаборатория. Он различил кессоны на потолке, оранжевый мост кран-балки и пыльные стекляшки окон. На иллюминаторе сидела сонная муха, загораживая половину плаката с синей кошкой и английской надписью, неразличимой на таком расстоянии. Колька попробовал вспомнить эту надпись и не смог, хотя плакат висел уже три года. Шеф привез его из Англии и сам повесил над Генератором, чертыхаясь и вспоминая какого-то дядюшку Поджера.
Шеф остался за белой чертой. Бугроватое веснушчатое лицо поднято к баросфере. Но что увидишь сквозь десятидюймовую нержавеющую сталь? Шеф давит толстыми пальцами микрофон и старается дышать потише, потому что в кабине слышен каждый шорох. Трение микрофона о рубчатый вельвет куртки доносится как раскатистый гром, далекий грохот, покрывающий дребезг колоколов громкого боя у дверей в лабораторию.
«Очистить площадку. Экипаж, к старту».
Колька спустился на руках, сел в кресло люкового наблюдателя и растер рубец над бровями. «Щучья кость», — бормотал внизу Володька. Самое скверное из его ругательств. Колька посмотрел на его толстый затылок в плотных завитушках. Закрыл глаза. Открыл глаза. Муха доползла до края стекла и замерла. «Улетай, щучья косточка», — сказал ей Колька. Закрыл глаза. В момент старта муха превратится в прах, в синеватую молекулярную пыльцу. В ничто.
Ему стало нехорошо. Еще с позавчерашнего вечера, когда разрешили выход в Совмещенное Пространство. Только он осознать не смел, как ему нехорошо. Когда поймешь, что ты трус, становится легче. Важно понять это не слишком поздно.
Капитан поднял голову, всмотрелся.
— Готов?
— Как штык, — сказал Колька.
— Ну и хорошо.
Они сидели треугольником. Володька и Рафаил — рядом, в широкой части кабины, а Колька над их головами, у самого люка. Люковый наблюдатель. Он один мог видеть то, что снаружи. Кессоны, муху, силовой кабель, решетки энергоприемников, закрывавшие баросферу со всех сторон.
«Экипаж, доложите готовность».
— Пятиминутная, — Рафаил, согнувшись пополам, возился с контрольным автоматом.
Колька закрыл наружные шторки и стал смотреть на матовый, уже отпотевший колпак «Криолятора», как курица на гипнотическую меловую черту.
«Криолятор», плоская бочка с замороженной энергией, странническая сума, в которой сейчас пять гигаватт-часов… Как представить себе пять гигов? Дети, сколько водички можно вскипятить на той энергии, которая одним выстрелом вернет вас из Совмещенного Пространства? Странническая сума, тучки небесные, вечные странницы… А если не выстрелит?
«Первый — готов. Второй — готов».
— Третий — готов, — это его собственный голос.
«Я не боюсь. Я волнуюсь, я же не железный».
«Начать проверку по молит… по программе», — поправился шеф и слегка прокашлялся: «хахх».
«Волнуется», — стереотипно подумал Колька.
В кабине потемнело — Рафаил накрыл ясные поверхности аппаратов мягким чехлом. Натягивая и застегивая шлем и пристегиваясь к креслу — автоматически, холодными пальцами — Колька понимал, что необходимо сию секунду разозлиться и покончить с мерзким ощущением дурноты, с вязкими, цепляющимися пальцами. «Ты же спортсмен, парашютист, горнолыжник… Ну! Время!» И тогда, как раз вовремя, он понял, что боялся не аварии. Боялся подохнуть в этой стальной бомбе — лучше сто раз разбиться под открытым небом.
Вот теперь он разозлился как надо, и как надо было с самого начала, а «молитва» была короткая, и они проверили все быстро, как всегда, только прежде «молитву» читали
— Полная готовность, — сказал Рафаил.
Они услыхали, что шеф поднес микрофон ко рту.
— Счастливо, пираты… Мы вас ждем. Счастливо… — он помолчал. — Стартуйте.
— Есть!
Колька увидел, как взлетела вверх тяжелая пломба — капитан выдернул до отказа рукоятку Генератора Совмещенных Пространств — микрофон грохнул ударом и, теряя сознание, Колька подумал: «Это кабель связи оборвало, это правильно…» — и жизнь кончилась.
…Сначала жизнь кончилась. Он воспарил над жизнью и увидел ее с высоты двух столбов, у подножья которых что-то копошилось и стонало.
Потом он понял, что столбы — его ноги, а внизу шевелится и стонет Володька, а может быть и он сам.
Потом он опять потерял зрение и только ждал, когда, наконец, грудь с животом отвалятся вместе с болью, потому что так долго невозможно, и еще потом боль отошла вбок и он продолжал дышать осторожно, чтобы она не передумала и не вернулась.
