Ситуация была настолько необычна, что каждое движение, каждый звук или зрительное впечатление содержали в себе, казалось бы, невероятную глубину и притягательность. Любой внешний стимул манил, желая погрузить в себя. Я сосредоточил внимание на подрагивающем от ветра, пламени свечи. Зрение обострилось, но затем, когда я расфокусировал взгляд, все погрузилось в неразличимый мрак. Перед глазами заплясали разноцветные круги и пятна. Первое, что привлекло мое внимание было ощущение прохлады от земли. Я отдал себе отчет, что успел назвать впечатление и сразу же перебросил внимание на пятно света на периферии взгляда. Через примерно десять-пятнадцать переключений с объекта на объект, я достиг странного состояния. И словно завис в невесомости. Мое сознание настойчиво пыталось за что-либо ухватиться, но стоило вниманию только коснуться нового предмета, как я мгновенно направлял его на что-нибудь другое. Спустя некоторое время я ощутил стабильность в нестабильности. Я изменялся ежесекундно. Затем, внезапно, все слилось вместе и исчезло восприятие своей отдельности. Я стал миром, состоящим из различных переливающихся энергий. Не было границ, не было слов и чего-то определяемого. Все существовало во всем. Связи были вездесущи. Все соединено, взаимосвязано и влияет друг на друга. Мир предстал передо мной как единое озеро, волны которого, образуясь, достигают всех его частиц. Конечно, все описанное было лишь неудавшейся попыткой облечь воспринятое в слова. И я понимал, что невозможно передать и сотой доли пережитого. Слова были не в состоянии ничего описать или объяснить. Единый мир был слишком сложен и удивителен, чтобы хоть как-то отразить его в выражениях, понятных другому.
— Сегодня я научу тебя использовать свои подавленные, не выраженные эмоции. — Старик сказал это как-то жестко и стал копаться в верхнем ящике стола. Вскоре он достал небольшой блокнот с чистыми белыми листами и небрежно кинул его рядом. — Ты месяцами не давал выходить из себя отрицательным эмоциям и теперь готов вложить их в создание ритуального знака.
Я сидел в недопонимании и молча ждал, что будет дальше. Невооруженным глазом было видно, что Старик какой-то странный: слишком резкий, агрессивный. Говорил он жестко, сотрясая стены громким голосом. Взгляд его становился все более и более раздраженным. Таким я его видел впервые. Учитель быстрым движением руки, вырвал из блокнота лист и расположил его со стороны левой руки. Блокнот же был отброшен как бесполезный мусор. Раскидав свои листы, он тихо приземлился на блестящий паркет. Закончив говорить, Старик взял лежащую рядом кисточку для рисования и с остервенелостью обмакнул ее в чернильницу, при этом на стол брызнули несколько черных капель. Затем произошло совсем уж невообразимое. Он принялся орать на листок матом, удивляя меня изощренностью ругательств, в тоже время совершая почти конвульсивные движения рукой с кистью. Его глаза выражали не то что злость — он выглядел сумасшедшим, бурлящим от гнева. Лицо Старика покраснело, зубы после каждого слова сжимались в волчий оскал. Сказано было наверное слов двадцать, каждое из которых было наполнено сконцентрированной яростью. Но движений кистью, которой водил по листку учитель, было значительно меньше — пять, может шесть. Делал он их через неравные промежутки, в этот момент говоря самое громкое и казалось бы злое, ругательство. Прошло пару минут и учитель стал успокаиваться, его лоб был весь мокрый от пота. Затем, расслабившись, он вытер лицо платочком, который видимо был заблаговременно им приготовлен и покоился в кармане его рубашки. Свой рисунок он не показал, а с хитрым прищуром спрятал в ящик стола.
