- Отряхните и наденьте ему на голову. Теперь без ритуального рога и кинжала он просто старик.
- Мы уходим, Кубады, - сказал Ахмед, тронув его за плечо.
- Твердости вашим рукам и зоркости вашим глазам, а народу галгайскому, после испития чаши страданий, - возвращения! Пусть печальный сегодняшний день станет хорошим предзнаменованием для него!
Кубады сложил свой фандыр в мешок, повесил за спину и потянул Урузмага за рукав.
- Пошли.
- Подожди, Кубады. Я хочу их поблагодарить за то, что отпустили меня с миром, хотя я…
- Сегодня они не примут твоих извинений. Они знают, что ты пришел помолиться за их погибель. Их сердца - открытые раны. Не сыпь туда еще и соли, Урузмаг. Этих людей чужеземцы превратили в бездомных волков. Пошли. Но все это пройдет, как большой обвал… останется память… память… память о сегодняшнем дне - что хуже всего… они это не забудут никогда… О, ты сегодня, такое…
Старики- осетины двигались по направлению к дороге, а вооруженные люди провожали их взглядами. Один -высокий, статный, красивый и холеный, другой - изнуренный бездомной жизнью, еле волочащий ногами.
Кубады замедлил шаг и остановился. Урузмаг потянул его:
- Не останавливайся, надо быстрее уходить отсюда.
- Я хочу у них что-то спросить. Это очень важно.
- Зачем это тебе, Кубады? Все равно мы их больше никогда не увидим.
- Может и так, Урузмаг, что мы друг друга больше не увидим, но нас увидят многие в будущем…
Кубады повернулся к поляне лицом.
- Вы можете меня услышать, галгаи?
- Да, Кубады, мы еще здесь.
- Тогда ответьте, галгаи, на мой вопрос: а если бы вы были на нашем месте, а мы на вашем, вы согласились бы испить чашу проклятья? - Кубады поднял лицо к небу, дожидаясь ответа.
- У нас нет ответа на твой вопрос, Кубады.
- Почему?
- Мы никогда не будем на вашем месте, а вы - на нашем. Так уж сложилось изначально.
Кубады опустил голову на грудь, покрутил в руке посох.
- Правда это, галгаи: вас - избрал Царь Небесный, нас - избрала земная власть.
- Что они сказали? - спросил Урурзмаг.
- То, что скажут в Судный День, - и зашагал прочь. - Я хотел найти хоть маленькое оправдание для наших, но они догадались…
Дорога в Ангушт идет по Камбилеевскому ущелью по-над рекой.
У входа в ущелье на утесе растет старая дикая груша; ветви ее нависают на дорогу.
Один из мародеров подвесил высоко на ветке полуобгоревшую ингушскую детскую колыбель. А мстители повесили рядом на другой ветке тот злосчастный рог с двумя дырками от пуль отряда Хучбарова Ахмеда.
Нашелся- таки отчаянный человек, который не перенес того, что осетинский ритуальный рог повешен на позор. Он прискакал средь белого дня к утесу, привязал коня и полез на дерево, протянул было руку за рогом -тут его сразила пуля снайпера. Бедолага свалился замертво на землю. Потом смельчаков долго не находилось для такого подвига.
Послали из города курсантов военного училища, целую роту. Когда они прибыли на место, ингушская колыбель раскачивалась на ветру, а рога не было, его кто-то снял и унес.
Постреляли налево и направо и вернулись в город. Вечером в НКВД сообщили, что рог опять висит на своем месте.
Это продолжалось до самой весны 1944 года. В начале мая темной ночью мстители сняли с груши и колыбель и ритуальный рог. Рог сожгли на костре, а колыбель заботливо починили, нарядили и поставили на своей тайной базе. Мстители любили качать колыбельку, напевая мотив.
В колыбели лежал - КОРАН!
- Лешка, хоть ты и русский, а мне был вместо брата. Теперь. Теперь тебе надо уходить. Жизни больше нет - есть война. Пойдешь в город. Бери все, что хочешь. Все деньги возьми, кинжал возьми. Утром я выведу тебя к городу, пойдем через лес, на дороге опасно, везде эти звери: солдаты и истребительные отряды. Ты хороший парень, только солдат не приводи, пожалуйста, тогда… тогда плохо будет. Мне… мне все равно - за тебя будет обидно…
В пещере горел костер. Лешка стоял рядом с огнем, время от времени подбрасывая сухие ветки. Оарцхо сидел в стороне, держа обеими руками голову. Сегодня они захоронили расстрелянных односельчан. Их собралось шесть человек пастухов. Работали целый день без отдыха, только что вернулись. Сразу зарезали барана на сбха*. Хасан разделал тушу. Теперь баран варится в котле. Остальные пастухи разошлись по своим отарам, совершив дуа за убиенных. Уже темнело. Оттуда, с той стороны ущелья, старик Бурсаг крикнул:
- Воа-а, Оарцхо и остальные! Теперь нам совсем легко жить, потому что у нас нет «завтра». Нам больше не о чем заботиться. Господи, помилуй нас! - зарыдал он.
А в пещере жарко горел костер. В котле варилось мясо жертвенного животного. Лешка стоял, не отрываясь глядя на огонь. Хасан черпаком снимал накипь. Оарцхо держал свою отяжелевшую голову. Где-то в ущелье завыл голодный волк-одиночка, взывая к Божьему милосердию, а сей мир - к справедливости.
Когда мясо сварилось и было извлечено из котла, Хасан тронул Оарцхо за плечо:
- Воти, мясо готово. Что бы там ни было, а сбха надо отведать - обычай такой. Они, убиенные, сейчас в раю, радуются, потому что погибли в газавате. Воти, садись ближе к огню.
