Дядя Албаст провел в этом тайнике очень снежную и суровую зиму - целых два месяца, выходя только ночью.
Однажды их дом обыскали, ощупывая каждый сантиметр. Переворошили, переложили по одному початку кукурузы на потоке - нет, ничего нет. Ложный донос. Но осведомитель Хуси упорно доказывал в ГПУ, что он видел, как Албаст входил во двор брата, и больше оттуда не выходил. Через два часа они снова заявились, целый взвод. Обыскали дом, вынося все вещи, сорвали полы. Из погреба вынесли всю картошку и тыкву. Истыкали все стенки. Полезли на потолок. Разбросали по огороду два стога сена ит скирду початника. Вечером уехали ни с чем.
Семья знала, что «бьет языком» против них сексот Хуси.
Весной Албаст застрелил его прямо в нужнике.
Сам Албаст погиб тем же летом в бою под Балтами.
Силы были на исходе. Приходилось прилагать усилия, чтоб его не обошли и не окружили, и отстреливаться на бегу, а это нелегко. До леса было далеко. Мучила жажда. Язык во рту затвердел. Справа загрохотали выстрелы. Пули ударили в утес, полетели комки глины. Пуля укусила за шапку, но его не задела.
«Окружили все же, Божьи ненавистники!» Все пути были отрезаны. Нохчо * побежал по-над утесом. Но и там замаячили преследователи. Потеряв всякую надежду, он, стреляя, двинулся прямо на них.
- Сдавайся! Бросай оружие! Сдавайся! - кричали с трех сторон.
- Взять его живым! - раздался зычный командирский голос.
В этот миг сверху - с утеса раздались автоматные очереди. Те, что его обходили, резко остановились и побежали назад. Он увидел, как солдат на бегу зарылся носом в землю, а другой схватился за поясницу, как при приступе радикулита. Третий упал на спину и затих.
Автомат поливал то левую, то правую стороны. Солдаты стали спешно отходить.
Бедный нохчо уже потерял, было, всякую надежду - и вот Аллах послал ему помощь. Он сел, опершись спиной о камень. Он устал. Он очень устал. Все тело онемело, по нему пробегали мурашки. Мир виделся неясными очертаниями, перед глазами вращались оранжевые круги.
Но, почему тот человек, там наверху, перестал стрелять? Ушел, что ли?
- Ассалам алейкум!
- Ва алейкум салам! - еле выдохнул нохчо.
Перед ним стоял молодой человек. В руках - автомат. на тело навешано еще много всякого оружия.
- Ты ранен?
- Нет.
- Почему ты тогда сидишь и так грустно смотришь на мир? Тебе он не нравится?
- Я устал. А насчет того, нравится ли мне этот мир - у меня есть сомнения.
Галга захохотал и подал руку сидящему, чтоб помочь ему подняться.
- Видимо, дела твои неважны, братишка.
- Я не помню такое время, когда они у меня были важными.
- Поднимайся. Пойдем отсюда. Господ не оставит нас без удела.
- А если Он нам ничего не уделил? Тогда что будем делать?
У галга выступили слезы на глазах, он прижал его к себе, похлопал по спине, взял за руку и, как ребенка, повел по крутому склону туда, наверх, откуда он только что спустился.
- Ты как сюда попал?
Нохчо был на войне. Его ранило навылет в грудь, легкие задело. Полгода пролежал в госпитале в Азербайджане. Там узнал от врачей о нашей беде. Однажды ночью он бежал из госпиталя, одевшись в гражданскую одежду, заранее приобретенную для этого случая. Добирался на попутных. Здесь, около Буро, его задержали солдаты. Когда сажали на машину, он неожиданно набросился на одного из них, вырвал винтовку и побежал. Вот они полдня за ним гонялись. Если бы не эта рана…
- А ты, галга, как остался?
- Очень просто. Двадцать первого февраля, за два дня до нашествия, мы с двоюродным братом пошли на охоту в Черные горы. Там турьи стада. На дорогу в одну сторону уходит целый день. Три дня охотились. Всего пять дней получается. Вернулись домой, выходит, двадцать шестого. Аул пустой. Ни одной человеческой души. Скот бродит. Овцы. Собаки. Кошки. А людей нет. Мы в соседний аул - тоже самое. Тогда поняли, что случилось что-то очень страшное. Стали прятаться. День, второй, третий, четвертый… Смотрим, пастух гонит стадо овец. Мы вышли к нему. Аварец. Расспросили. Говорит, так-то, мол, и так. Не живет, говорит, здесь больше ваш народ, в Сибирь погнали.
- А овец куда гонишь? - спрашиваем.
- Туда, где живут люди. Жалко в горах их оставлять - звери растерзают. Сам домой пойду. Здесь пастухи больше не нужны, а в колхозе я работать не хочу.
Родственник галгая решил пойти с этим аварцем до Буро и там объявиться властям. Он думал о своей невесте. Месяц, как поженились. Скучал по ней.
- А ты, почему не пошел?
- Я подумал и остался. Родителей у меня нет. Брат старший на войне. Остался. Мне там, в изгнании, делать нечего.
- Ты зимовал один в горах?
- Нет. Я ушел в Грузию. Недалеко от Пасанаури, в маленьком поселке живут наши родственники. Мать моя оттуда. Я жил у них до самой весны.
- И никто не донес?
- Нет. Они очень похожи на нас по характеру, только вера другая. Грузины тоже не любят доносчиков, как и мы.
Теперь они шли не торопясь. Останавливаясь на отдых, во время которого рассказывали друг о друге.
Показались солнечные склепы на гребне пологого холма, а потом - сакли.
- Здесь мы жили, нохчо.
- А теперь ты не здесь живешь?
