Рейс на Темиру обещал быть в меру трудным, но практически безопасным. В таких полетах только и воспитывать новичков, каким в этой экспедиции оказался курсант Гроннингсаетер. Никто и предположить не мог, что на однотеневой планете Темире, экспедиция встретится не только с разумной жизнью, но и с иными, непонятными землянам, принципами ее существования… © Lucy
Когда Полубояринов подписывал назначение Гроннингсаетера в нашу экспедицию, Феврие нахмурился.
— Имеешь что-нибудь против? — спросил Полубояринов, задерживая перо.
— Нет, — сказал Феврие, — но он мне не нравится.
Полубояринов поднял перо еще выше и задумчиво уставился на его кончик. Начальник экспедиции мог отказаться от любого ее члена, даже не объясняя причин.
— Так ты возражаешь?
— Нет, — еще раз повторил Феврие.
Полубояринов пожал плечами, — дело хозяйское, и подписал назначение. Вероятно, он надеялся на Феврие, как надеялся на него всегда, и, кроме того, полагал, что рано или поздно Гроннингсаетер станет гордостью нашего экипажа.
— В нем еще уйма этакой курсантской лихости, — проговорил он, протягивая Феврие бумагу, — и ты эту лихость выбьешь из него без излишнего менторства.
— Любишь ты этих удальцов, — заметил Феврие. — И как это ты в них ни разу не ошибся, просто поражаюсь.
— А вы их быстро учите уму-разуму, — засмеялся Полубоярниов. — Иногда бывает достаточно одного рейса с командиром, который, вроде тебя, не совершает ни одного поступка, не примерившись семь раз.
— Семью семь, — поправил его Феврие. — Но твоего любимчика я беру, не примериваясь.
Полубояринов быстро на него глянул и не сказал больше ничего. И без того он чувствовал, что каждая его фраза звучит так, словно он оправдывается. Хотя в чем оправдываться? Он не подсовывал Феврие ни труса, ни разгильдяя — у Гроннингсаетера был «золотой» диплом, неиссякаемый запас пока еще безрассудной щенячьей храбрости и смеющиеся наглые глаза Алексашки Меншикова.
Мы с Реджи в это время торчали в коридоре и по одному только выражению лица командира поняли, что нам-таки посчастливилось заполучить в свой экипаж это сокровище — у Феврие был такой вид, словно абсолютно ничего не случилось.
Полубояринов, конечно, был по-своему прав, не желая отпустить нас в этот раз без практиканта — рейс на Темиру обещал быть в меру трудным, во практически безопасным. В таких полетах только и воспитывать новичков. Система, к которой мы летели, состояла из маленького прохладного солнышка и трех малообещающих планет. Открыта она была совсем недавно, что было видно хотя бы из того, что ни одна планета не носила мифологического имени — всех древних земных религий явно не хватало на бесчисленное множество звезд, планет и крупных астероидов вашей галактики. Итак, мы имели перед собой три неизвестных мира, занесенных в земные реестры под соответствующим шифром, а среди космолетчиков известных под названиями Земля Темира Кузюмова. Земля Атхарваведы и Танькина Пустошь. Ни на одну из этих планет еще не садились наши корабли, и мы были всего лишь разведывательным десантом перед первой комплексной экспедицией. В нашу задачу не входили никакие глубокие исследования, нам надо было только установить, на какие из планет можно и стоит высаживаться, и главное — что брать (а вернее — чего не брать) при снаряжении основной комплексной экспедиции.
Как мы и предполагали. Земля Атхарваведы представляла собой уменьшенную в два раза копию Юпитера, Танькина Пустошь напоминала прокаленный космическим холодом астероид — там не было даже следов атмосферы; зато Земля Темира Кузюмова, или короче — Темира — была любопытной однотеневой плакеткой с массой примерно в 0,75 земной.
Однотеневые планеты — я думаю, что никому не надо пояснять, что однотеневыми мы называем небесные тела, повернутые к своей звезде всегда одной стороной, как наш Меркурий, — так вот, подобные планеты имеют, как правило, далеко не оптимальные условия для развития там хоть мало-мальски сложной органики. Конечно, живые формы там могут образовываться совершенно фантастические, на что мы и надеялись, но вот встретить гуманоидов никто из нас не ожидал.
О полете, собственно, рассказывать нечего, если не считать первых всплесков инициативы со стороны Грога (а из нас один только Феврие брал на себя труд выговаривать фамилию новичка полностью). Он вел себя вполне пристойно, пока мы совершали последовательные броски через каждую из шести зон дальности. Но когда вам остался седьмой — и надо признаться, самый нудный — переход уже не на пространственных, а на планетарных двигателях. Грог начал приставать к командиру, уговаривая его сделать последний, очень маленький подпространственный бросок. Феврие доброжелательно просматривал его расчеты, хвалил их точность — и складывал перфокарты этих расчетов в жестянку из-под плавленных сырков. А наш старенький «Молинель» продолжал плестись на планетарных.
