Обвиняется кровь полностью

ОТВЕТ: — У меня лично не было сомнений, чтобы проверять эти показания. Я также не слышал, чтобы кто-либо брал под сомнение показания Фефера.

ВОПРОС: — По сообщению резидентуры бывшего МГБ в США, деятельность Михоэлса и Фефера расценивалась положительно. Более того, Фефер по указанию этой резидентуры устанавливал там соответствующие связи; что вы на это скажете?

ОТВЕТ: — Фефер об этом не говорил. И, если память мне не изменяет, с органами МГБ он стал сотрудничать после возвращения из Америки.

ВОПРОС: — Вам не представляло труда заполучить дела бывшего 1-го Главного управления МГБ с отчетом ФЕФЕРА о поездке в США и тех связях, которые он там установил по заданию советской разведки.

ОТВЕТ: — Я впервые слышу об этом.

ВОПРОС: — Приводим вам выдержку из показаний Фефера на суде: „…Я не признал себя на суде виновным в шпионаже. Мои показания о Гольдберге как о враге Советского Союза и шпионе являются сплошным вымыслом. Я пытался это отрицать, но, боясь реализации угроз Абакумова и Лихачева, стал подписывать протоколы, которые составлялись заочно…“

ОТВЕТ: — Фефер начал давать показания на первом же допросе без всяких применений к нему мер понуждения; все показания Фефера, в том числе и о Гольдберге, были написаны им собственноручно и затем использованы мною в протоколах допроса.

ВОПРОС: — Вы проверяли показания Фефера?

ОТВЕТ: — Повторяю, что показания Фефера ни у кого не вызывали сомнений»[133].

Гольдберга-шииона сотворил, быть может не подозревая, как трагичен будет финал, осведомитель Фефер, По взятой на себя обязанности, он изо дня в день информировал МГБ о маршрутах Гольдберга в СССР, о его визитах к начальству, о встречах с писателями и любых других встречах, так что жестокому наказанию подверглась, загубив свою жизнь, даже случайная попутчица Фефера и американца, с которой тот познакомился в самолете Киев — Львов и которая осмелилась посетить Гольдберга в его гостиничном номере. Когда человека разглядывают под микроскопом, прослеживая всякий его шаг, записывается каждое слово и любое его движение кажется столь значительным и двусмысленным, что о нем докладывается спецслужбе, как не посчитать такого человека подозрительным? В самой настойчивости наблюдения, в неотступности интереса к нему осведомителей — зерно будущих обвинений, свидетельство преступной неординарности личности. Строча донесение за донесением, сочиняя этакий роман-хронику жизни Гольдберга-шпиона в России — жизни напористой, пытливой, неутолимой в своей пытливости, — осведомитель сотворил фигуру, слишком яркую и удобную для мифа о шпионе из Америки, чтобы отказаться от соблазна.

Быть может, в процессе следствия, в первые его месяцы, Фефер, обнаружив, что загоняет себя в новую ловушку, попытался уклониться, испросил позволения поубавить оговор Гольдберга, но — поздно, мышеловка захлопнулась, угрозы Абакумова остудили Фефера, ввели в привычную для их отношений колею. Решившись оговорить около ста своих соотечественников, а то и близких друзей, не так уж трудно предать чужака, тем более что альтернатива — побои, пытки, карцер с содержанием на воде и ломте хлеба, все то, что Фефер назвал «угрозами Абакумова и Лихачева». Поэтому Гольдберга как прожженного националиста и шпиона он повел издалека, именно с ним связал намерение американцев издать «Черную Книгу» — «собрав лишь материалы о зверствах немецких фашистов над еврейским населением», — а затем отвел Гольдбергу заметную роль в сборе шпионских материалов.