— Добро. Но осторожнее. — Одинцов бережно опустил Виорику на пожухлую траву. — Сорок раз оглянитесь, прежде чем шаг ступить. Я подстрахую, идите.
Раздвигая кустарник, Григорий подобрался к покосившейся хибаре — чему уж тут гореть, домишко наполовину врос в землю. Вокруг словно все вымерло, не слышно ни птиц, ни собак, ни петухов. А раньше этой живности было полно, почти у каждого.
Матрос обогнул уголок избушки и, прижавшись к пахнущей мхом стене, выглянул: пусто. Ступая на цыпочках, приблизился к двери, собираясь шмыгнуть в сени. Но тут в бок ему что-то уперлось. Григорий оглянулся. Сзади, уперев ему в ребра наган, стоял Дорофеев.
— Та-а-к, — протянул он угрожающе сквозь зубы, — Никак чадо Ивана Березовского пожаловало. Слава те господи, не дожил покойничек до такого сраму.
Заметив, что Гриша порывается что-то сказать, прикрикнул:
— Цыц, бессовестный! Как же ты посмел? Кормили-поили тебя, грамоте обучали, а ты, — презрительно сплюнул.
Гришу осенило, чем это вызван гнев Дорофееваз форма-то на нем фрицевская. Выкрикнул пискливо, по-мальчишески:
— Дядя Дорофеев! Да нет же, нет! Это я с немца снял. Я с командиром своим. Разведчики мы.
В ту же минуту раздалось из зарослей сирени:
— Спокойно. Не оборачиваться!
Держа наперевес шмайсер, Одинцов вышел из кустов. Спросил Григория:
— Кто это?
— Наш, наш, — матрос закивал часто. — Он в милиции служил.
Дорофеев, видно, понял, в чем дело.
— Значит, разведчики, говоришь? Никак из Севастополя? А это твой командир?
— Да, да, товарищ Дорофеев, — засуетился Гриша.
Выглядел милиционер как и прежде: в той же застиранной гимнастерке, брезентовых сапогах, звездочка на выгоревшей фуражке.
— И много вас?
— Двое. То есть трое. Виорика еще, вы ее знаете. Больная, — голос юнца звучал придавленно, Грише стало самому противно, выпрямился и попытался пробасить солидно — Задание мы выполняли ответственное.
— Младший лейтенант Одинцов, — командир шагнул вперед. — Возвращаемся в часть. Нам необходима помощь. Понимаете, с нами девушка, ее разыскивает гестапо за убийство офицера, она заболела.
— Это Михая-кузнеца дочка, что ли?
— Да, да, — подтвердил Березовский. — Вы помните ее.
— Пойдемте. Не опасайтесь, поблизости посторонних нет. — Дорофеев спрятал наган в затасканную кобуру.
— Идите прямо в дом. Я чуток задержусь. Ступайте.
Несколько минут спустя они сидели на лавках у низенького, из гладко выструганных досок стола. Виорику уложили на топчан за занавеску, вокруг нее хлопотала бабушка Марья.
Пришел Дорофеев, сел на подоконник маленького оконца. Выслушав их историю, помолчал, прикидывая что-то в уме поднял гдаза к потолку. Затем произнес, неторопливо взвешивая каждое слово:
— Морем не получится… Катеров они завели пропасть, не выпустят. А вот горами проберетесь. Дедушка Афанасий проводит. — Показал на занавеску — Ее тут оставите, бабушка Марья выходит. С девкой не проскочить. Никак.
— Я ее на руках понесу, — привстал Одинцов.
— Хе, на руках. Самому придется ужом не пузе. Где уж с эдакой поклажей. Да и не простыла она. Сдается мне, тиф это, сыпняк. Как, бабушка Марья?
— Сыпняк, родимец. Сыпняк, Дорофеич. Вот.
— Может, все-таки попробуем? — младший лейтенант с надеждой взглянул на милиционера.
— Помрет непременно, — отрезал жестко Дорофеев.
Одинцов смешался:
— Нам-то что делать?
— Ничего. Отдыхайте, сил набирайтесь, дорога черт копыта сломит. Придет Афанасий, повечеряете и отправитесь. Деваху приютим, выходим.
— Но ее немцы ищут, она… — начал Григорий.
— Знаю, — перебил Дорофеев. — Все знаю. И про Степана, и про Вирку, и про их мать несуразную, Поищут-поищут и перестанут.
— А как вы здесь остались? — спросил Гриша.
— Раз остались, значит нужно.
— И не боитесь?
— Чего мне бояться, я у себя дома.
— Скажите, много вас? — поинтересовался младший лейтенант. — Связь с Севастополем у вас есть?
— Мало нас, — вздохнул Дорофеев. — И связи нет, на свой страх и риск действуем. Думается, вы и сообщите кому следует. Связь нужна во как, — полоснул ладонью по горлу. — Людей опытных маловато. С харчами не-ахти — эти ворюги подчистую гребут. Но оружие есть, трофейное само собой, взрывчатка. Мы тоже к тому мосту-то приглядывались да принюхивались. Ан, — он развел руками, — плетью обуха не перешибешь. Как это вам повезло?
— Сами удивляемся. — Одинцов усмехнулся. — И не так уж повезло — трое наших остались там.
— Значит, так, — Дорофеев похлопал ладонью по столешнице. — Я для ваших начерчу, где им вернее линию фронта переходить, — пусть пользуются. Места укажу, где захорониться, приют найти. Да и Афанасий, почитай, в окрестностях проворнее меня, подскажет. А пока отдыхайте. Бабушка Марья спроворит вам что-нибудь поесть. А?
— Счас, родимец, счас, Дорофеич, спроворю, — старушка выскочила из-за занавески, засуетилась около закопченной печки. Запричитала скороговоркой:
— Степушку-то уж так жалко. Фулига-а-н был, царство ему небесное, у меня черешню обтряс. Ан как все обернулось. Ох, грехи наши тяжкие, спаси и сохрани, царица небесная. Да и Вирка-то, трепались, распутная, гулящая. Ан поди ж ты — не побоялась, изничтожила ирода-палача.
