— Ну, тогда покажу, — чувствую, что улыбается. Здорово, что ему хорошо. Меня несказанно радует, что я смогла хоть так отплатить за его доброту.
Вымотавшись, засыпаю.
Не знаю почему, но вид сидящего в лучах утреннего солнца на моей кухне Таира по-настоящему изумляет. Застыв в проходе, хлопаю ресницами.
— Доброе утро.
— Доброе.
Я думала, он уйдет.
Пытливо вглядываюсь в красивые карие глаза. Казалось, с приходом нового дня все изменится, но… Нет. Ни сожаления, ни стыда, ни понимания, что делать дальше. Как, впрочем, и у него. Судя по задумчивому виду.
— Жалеешь, что изменил жене?
— Не поздно ли ты об этом спрашиваешь? — подкуривает сигарету.
— Один — один, — признаю очевидное я. — Кофе будешь?
— Да. Давай. По поводу зала ты не шутила?
— Нет, — оборачиваюсь за спину.
— Тогда сегодня подойдешь со мной к Яременко. Он посмотрит твои снимки. Сориентирует по упражнениям. А я прослежу, чтобы ты их правильно выполняла.
— Окей.
— Напишу тогда, как появится минутка. Больничный когда планировала закрывать?
— Доктор сказал, что в пятницу уже можно.
— М-м-м… Отлично. А на выходные что думаешь делать?
— Дочку заберу, — пожимаю плечами. — А у тебя какие планы?
— Домой съездить, — отворачивается Таир. Киваю. Не выспрашиваю. И даже не злюсь. Нет у меня такого права. Хотя, наверное, я бы хотела повторить вчерашнюю ночь, когда полностью оклемаюсь.
— Круто. Самолетом? Или машину погонишь?
— Машиной, да.
— Осторожнее там, — ставлю перед Таиром чашку.
— Ага. Спасибо, Кать.
Дурацкий все-таки разговор. Как неродные. Хотя мы ими никогда, наверное, и не были. Так, придумали себе что-то… А теперь вроде хочется его поцеловать, но не знаешь толком, имеешь ли на это право. Вроде хочешь спошлить, чтобы разрядить обстановку, но не уверен, а стоит ли. Блин.
— Так, надо идти.
— Давай, — вяло машу рукой, провожая взглядом широкую спину. Почему-то хочется плакать… Бесит.
— Чуть не забыл.
Неужто меня поцеловать?
Вздернув бровь, наблюдаю за возвращением Валеева.
— Вот, — протягивает мне тубу мази.
— Это что?
— Кать, ну… не тупи. Помажь там.
— Серьезно? Мазь от геморроя? — хохочу. — Таи-и-и-ир!
Блин, и смешно, и опять чертовски трогательно. Вот такой он, да. Мужик, который всегда ответит за последствия собственных действий, какими бы эти самые последствия не были. Это не Реутов.
— Смешно ей, — хмыкает.
— Ну, ведь и правда, обхохочешься. Ладно, давай сюда, — хрюкаю. — Даже спрашивать не буду, откуда она взялась в твоей аптечке. Или мне надо беспокоиться?
— Что тебе надо, так это перестать нарываться.
— А то что?
— А то нарвешься, Кать.
— Боюсь-боюсь!
Закатывает глаза и уходит. С улыбкой смотрю ему вслед, чувствуя, как нахлынувшее веселье отступает под натиском возвращающейся тоски. Надо чем-то заняться, чтобы не думать. Не вспоминать… Когда кто-то рядом — это всегда легче сделать. Может, Сашке позвонить? Или выйти к озеру, вывалиться на шезлонге, подставив лицо жаркому солнцу?
Эх. Все-таки не поцеловал… Ну и ладно. Зато мазь, вон, от геморроя принес. Это же надо! Воспользоваться? Оно не настолько плохо, но и не хорошо. Так что, может, и впрямь поможет. Хм… Жесть.
В пятницу меня действительно выписывают. Покончив с делами, я выезжаю за Сашкой, надеясь, что смогу забрать дочь пораньше и свято веря, что уж теперь я точно готова к встрече с ее отцом.
Впрочем, насколько жестоко я ошиблась, становится понятно, как только Реутов открывает дверь.
— Ну, привет, Кэт. Замечательно выглядишь.
Здесь нужно небрежно бросить «ты тоже» и переступить чертов порог. Но мои ноги будто врастают в пол, язык разбухает во рту, а тело охватывает неподдельная слабость. И я тупо не могу сделать ни того, ни другого.
— Кэт, ну хоть ради дочки не начинай опять, а? Проходи, давай. Выпьем чаю.
Да твою ж мать! Не начинай, да? Так просто у тебя все, Вить? Сука, так все просто…
— Какой чай? На улице плюс сорок, — хриплю я.
— Со льдом! — ухмыляется Реутов, — Не упрямься, Кэт. Сашка все равно еще не готова. Подождем.
— Баба твоя не будет против, что ты меня чаем поишь?
— Ники нет, — хмурится Реутов.
— Ну, хоть у кого-то из вашей парочки хватило совести не попадаться мне на глаза, — шепчу под нос и добавляю громче: — Сашка! Я пришла. Давай-ка, собирайся быстрей.
— Сейчас! — кричит в ответ дочь из своей комнаты.
— Дело не в совести. Она просто не хочет причинять тебе боль, — потерев бровь, возвращает нас к прерванному разговору Реутов.
— Тебя послушать — так вы просто святые люди, — хмыкаю я.
— Кэт! — вздыхает тяжело, с показным сожалением, будто с ребенком неразумным, блядь, говорит. А я даже разозлиться на него не могу. Потому что в отфильтрованном системой климат-контроля воздухе вдруг отчетливо проступает его знакомый до боли аромат, и меня опрокидывает в наше прошлое. Бьет под дых. — Присядь…
