— Ты сказал, что родительская любовь безусловна. Но я и тут, похоже, облажалась. Нет у меня на нее сил. Вообще ни на что нет. И тогда зачем это все? Не хочу… не понимаю, за что бороться.
Почему-то ее безжизненный взгляд попадает в сердце гораздо точнее сбивчивых объяснений.
— Кать, ты пережила гораздо худшее.
— Потому что имела четкое представление, ради чего это все! Я же как кошка его любила, Таир. Я же ребенка своего, получается, предала из-за мужика. А теперь тупо не знаю, как жить… И с откровением этим, и с тем, как все по итогу сложилось. Говоришь, бороться, а ради чего?
— Как насчет поцелуя? Ты же хотела? Ну, вот. Вылезешь из этого дерьма — и сразу, — развожу руками.
Да, тупо. Я понимаю. Ну а что мне еще сказать? Работа с психологом для того и нужна, чтобы в стрессовой ситуации человек смог стать сам для себя опорой и найти мотивацию жить. А пока этого нет — подпоркой может послужить что угодно. Шутливый вызов? Почему нет? Если он поможет ей продержаться хотя бы еще минуту.
Фыркает. Ну, это тоже эмоция. Наверное.
— Не отстраняй меня от работы. Пожалуйста, — шепчет, отводя глаза. — Там я переключаюсь.
Кажется, я обещаю Кате подумать. Но уже утром становится очевидным, насколько это бессмысленно. Катю накрывает так, что она даже с постели не может подняться. Только смотрит безжизненными пустыми глазами. И молчит. Ч-черт!
Ну, что ж. Я сделал все что мог. Теперь дело за врачами. Нашему прибывшему в срочном порядке специалисту хватает двух минут, чтобы понять — Катю нужно оформлять в стационар.
Пока то да се, на работу, естественно, опаздываю.
— Миш, ко мне зайди. По поводу Кэт.
Стрельников обводит взглядом свою команду и решительно встает. До моего кабинета доходим молча.
— Я ей звонил. Она не отвечает! — отчитывается Миша, перекатываясь с пятки на носок. Решил прикрыть ее, что ли? Невесело усмехаюсь. Да уж…
— Неудивительно. Она в больнице.
Поскольку Миша все же непосредственный начальник Реутовой, приходится ему рассказать о том, что случилось. Во-первых, он действительно должен знать. А во-вторых — я хочу понять, как можно было не замечать, что Кате становится хуже? Он же вроде по-настоящему ей заинтересовался. Или нет? Какого черта между ними происходило, пока я в очередной раз пытался спасти наш с Ляськой брак?!
— Жесть. Я ничего такого не замечал, — бормочет пришибленно. Могу понять. Я и сам чувствую себя по всем фронтам облажавшимся. То ли Катя — прирожденная актриса, то ли мы так себе профессионалы, раз допустили такой эпический проеб.
— А по работе как?
— Да все отлично было, Таир! Молодец она. Я же тебе отправлял отчет, видел?
— Ты про то, что она все же обнаружила уязвимость, используя эксплойт «нулевого дня»?
— И для этого ей понадобилась одна гребаная неделя.
В голосе Стрельникова проскальзывает неприкрытое восхищение. Хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Ведь Кэт обнаружила его ошибку. Точнее, ошибку тестировщиков, но все же. Наверное, так выглядит признание профессионала. Я давно уже привык, что эти ребята немного чокнутые. То, что для их начальства является головняком мирового масштаба, для таких, как Стрельников — очередное соревнование. По крайней мере, именно этот вайб витает в воздухе, когда нас пытаются атаковать: спортивный азарт, сумасшедший драйв и кураж. Интеллектуальные гонки. Конечно, уступающие по зрелищности очередному этапу Формулы-1, но не по накалу страстей, царящему в офисе.
— Что думаешь делать?
— Пока не решил.
— Решил, Таир. Ты уже ее покрываешь. По-хорошему надо было сдавать ее нашим. Ты не стал.
Миша откидывается в кресле, заложив за голову руки.
— Пожалел. Да. Осуждаешь?
— Нет, конечно. — Хмыкает. — Хотя у меня опять недостает человека!
— Я ее верну. Как только врач даст отмашку, что можно.
— Когда это будет? — вздыхает Стрельников. «И будет ли вообще?» — остается неозвученным. Пожимаю плечами. Да уж. Вляпался — так вляпался. Сам дурак.
— В том, что касается психологических проблем, ни в чем нельзя быть уверенным, — подмечаю очевидное.
— Угу. Херня в том, что этого козла даже осудить не получается.
— Чего это не получается? Очень даже.
Стрельников вскидывает брови.
— Завидую тебе, — смеется. — Я вот не уверен, что смог бы ждать бабу десять лет.
Ах ты ж черт! Мишка же ни хрена не знает…
— А если эта баба взяла на себя твою вину? — зло поджимаю губы. Миха моргает, меняясь в лице.
— Да блядь! Ну, нет…
— Почему нет, Миш? Обычная история. Ладно, иди, работай. Я, как ты понимаешь, ничего тебе не говорил.
— Слушай, а проведать-то ее можно?
Восхищение во взгляде Стрельникова дергает что-то внутри. Во мне вспыхивает… ревность? Да ну. Глупо. И все же…
— Мне откуда знать? У врачей спрашивай.
