Домофон на двери пиликает. Сложив зонт, взлетаю вверх по ступеням и едва не сталкиваюсь на площадке с огромным шкафом, выходящим из квартиры Кэт. Любовник? Помнится, она говорила, что таковой имеется. Почему-то я не воспринял ее слова всерьез. Может, потому что всю нашу жизнь пребывал в уверенности, что я ее первый и последний мужчина, как-то упустив, что с тех пор, как я уверился в этой мысли, обстоятельства сильно изменились.
— Добрый день. Валеев Таир Усманович, — представляется незнакомец. Кэт хмыкает. Интересно, что ее насмешило.
— Реутов Виктор Валентинович.
Отмечаю, что, несмотря на достаточно ровный голос, руки мне Валеев не подает. Хочется, уподобившись Кэт, хмыкнуть. Но я молчу, стиснув челюсти так, что где-то в виске аж щелкает.
Презрение… Мне кажется, я с ним теперь сталкиваюсь повсеместно. Или такое ощущение создается именно потому, что я сам себя призираю?
— Александра! — царственно кивает моя дочь, протягивая руку здоровяку. И в этот момент его будто высеченное из камня лицо смягчается. Он садится на корточки, осторожно сжимает Сашкины пальчики и одаривает малую широкой улыбкой от уха до уха.
— Очень рад, Александра, наконец, с тобой познакомиться. Твоя мама очень много о тебе рассказывала, — косится за спину.
Сашка неожиданно смущается. Вырывает ладошку из цепких пальцев Валеева, оббегает его и скрывается в Катиных крепких объятиях. А ведь я реально сам себя убедил, что Ника сможет заменить Кэт. Теперь оглядываюсь на себя того и недоумеваю, каким местом вообще я думал?
Мазнув взглядом по Валееву, обхожу его по дуге, желая увидеть бывшую жену и, может быть, найти ответ на возникшие в голове вопросы. На худой конец, еще раз перед ней извиниться, потому что я не могу больше так. Чувствую себя куском дерьма. За что ни берусь, мысленно возвращаюсь в наше с ней прошлое. Такое счастливое, яркое, как вспышка сверхновой, абсолютно незабываемое… А усну — и просыпаюсь от кошмара, который преследует меня все эти годы. Снова та трасса, грибник, удар… Рев сирен, сине-красный пульсирующий свет мигалок. И парализующий душу страх. Животный безотчетный ужас, на который я и не думал, что способен в принципе. Люди о себе зачастую гораздо лучшего мнения, чем они есть на самом деле. Та ситуация просто макнула меня в этот факт носом. Я-то себя считал достаточно неплохим человеком. И если в чем никогда не сомневался, так это в собственной мужественности. Оказалось, мои представления о себе — шелуха.
Все остальное, что случилось потом — лишь следствие того осознания.
Мог ли я десять лет ждать свою женщину из колонии? Знаю, сейчас в это трудно поверить, но да. Чего я не смог — так это простить ей то, что с таким звоном загремел с пьедестала, на который Катя меня воздвигла. Она же на меня как на бога смотрела, а я не только показал Кэт, что ничто человеческое мне не чуждо, но и продемонстрировал ей настолько неприглядные стороны своей личности, что тупо не смог этого вынести. С одной стороны. С другой — простить себя за слабость, которой она стала свидетелем.
Знаете, как страшно осознавать, прожив большую часть жизни, что ты совершенно себя не знаешь? Что ты, может, и не человек вовсе… А так… Трусливое животное. Но если животное действует на инстинктах, спасаясь от опасности, то я вполне понимал, что делаю. И даже находил этому сто тысяч оправданий. Начиная с того, что Сашке со мной будет лучше, заканчивая вопросами карьеры и перспектив, которые у Кати, в отличие от меня, никак не упирались в судимость. О чертовой дури я думать забыл! Впрочем, какая разница, если я ничего не стал менять, когда всплыл этот факт? Ведь мог же…
— Привет. Пригласишь на чай? Я весь вымок за полсекунды, что отстегивал Сашкин ремень, там такая дождина! — за каким-то хером опять широко улыбаюсь. Понимает ли она, что я прячусь за этими улыбками? Скрываю то, что давно уже ясно — от меня прежнего, дерзкого хозяина жизни, ни хрена вообще не осталось.
— Да, мам! Давай папу пригласим? Мы как раз пирожные купили!
— Макаронс? — улыбается Кэт.
— И трубочки с кремом.
— Ну, раз трубочки, то конечно.
Чужой город. Чужая кухня. И моя, как ни крути, моя женщина.
— Катя… — начинаю и глохну, как-то враз разуверившись, что она готова меня выслушать.
— Говори. Я под такой лошадиной дозой лекарств, что вряд ли снова пойду топиться, — усмехается с кривой ухмылкой, как всегда легко проникая мне в голову.
— Снова? — вскидываю взгляд.
— Забей, — отмахивается, поморщившись. — Говори, что хотел, и вали.
— Я хотел извиниться. Еще раз. За все.
— От души, — добавляет, криво улыбаясь.
— Что? — туплю.
— Да ничего. Это прикол такой. Не бери в голову.
— После всего мне казалось, я уже вряд ли сделаю тебе хуже. Ника… она, понимаешь…
— Подняла со дна твою рухнувшую самооценку. Понимаю, да.
