Обыкновенная страсть полностью

Спускаясь из центра в квартал Кло-де-Пар, а потом в Вервяной, из района французского языка попадаешь в район, где говорят на смеси французского с местным диалектом – пропорции того и другого зависят от возраста, ремесла и тяги к самообразованию. Старики вроде моей бабушки изъясняются почти только на диалекте; девушки, служащие в конторах, сохранили от диалекта лишь интонацию и некоторые словечки. Все согласны, что этот ужасный диалект уже давно устарел – даже те, кто никак не может от него отвыкнуть, пытаясь оправдать себя тем, что «да я знаю, как нужно говорить, но слова сами срываются с языка». Говорить правильно нелегко. Попробуй быстро вспомнить нужные слова вместо тех, что сами просятся на язык. Да и произносить эти правильные слова нужно более мягким и вкрадчивым голосом, словно передвигаешь хрупкие безделушки. Большинство взрослых живет с уверенностью, что «говорить по-французски» положено только молодым. У моего отца то и дело вылетают привычные «я имели», «я были». В ответ на мои замечания он тут же поправляется: «мы были», произнося эти слова подчеркнуто громко и по слогам, добавляя обычным тоном: «…если тебе так хочется» – давая тем самым понять, что ему это совершенно безразлично.

В 52-м я пишу на «хорошем французском», но говорю «откуда-той ты идешь» и «обмываюсь» вместо «моюсь» – как и мои родители, потому что живу с ними в одном мире. А его определяют правила повседневной жизни, предписывающие, как подобает садиться, смеяться, брать что-то в руки и как обращаться со своим телом.

Вот эти навыки:

как не потерять ни крошки во время еды и при этом получить от нее максимальное удовольствие:

– припасать маленькие кусочки хлеба возле тарелки, чтобы собрать соус;

– сдвигать горячее пюре на край тарелки или дуть на него, чтобы остудить;

– наклонив тарелку, сливать в ложку суп, оставшийся на донышке, или, взяв тарелку в руки, втягивать его в себя до последней капли;

– быть чистоплотным, не расходуя слишком много воды: использовать один тазик для лица, зубов и рук, а летом и для ног – в летнюю пору они пачкаются больше, чем обычно;

– носить немаркую одежду;

– хорошо отработанными движениями убивать и разделывать домашних животных – глушить кролика ударом кулака по голове за ушами; зажав цыпленка между ног, вонзать раскрытые ножницы ему в горло и, положив утку на колоду, секачом отрубать ей голову;

– молча выражать свое презрение – пожимая плечами или повернувшись к собеседнику спиной, звонко шлепнуть себя по ягодицам.

Я вспоминаю бытовые жесты, характерные для женщин:

– подносить раскаленный утюг к щеке, чтобы ощутить идущий от него жар, опускаться на четвереньки, вытирая пол; раздвигать колени, собирая в подол корм для кроликов; вечерами нюхать снятые чулки и штанишки;

и для мужчин:

– плевать на ладони, берясь за лопату; закладывать сигарету за ухо, садиться верхом на стул, закрывать с щелчком нож и прятать его в карман.

Вспоминаю вежливые обороты:

«Будьте!»

«Садитесь, за это деньги не берем!»

Словосочетания, непостижимым образом связующие тело с будущим, с природой и со всем остальным светом:

– если выпала ресница – загадай желание;

– звенит в левом ухе – кто-то о тебе хорошо отзывается;

– мозоль болит – к дождю.

Угрозы, которые любовным или суровым тоном адресуют детям:

– Я тебе уши отрежу!

– Ну-ка спускайся, а то шею сверну!

Прибаутки, высмеивающие проявления любви:

– Любить люби, но мимо ходи!

– От собачьих нежностей только блохи! и т. д.

Покрытые пылью развалины и послевоенные стройки, черно-белые фильмы и скучные школьные учебники, мрачного цвета куртки и пальто – мир 52-го года видится мне серым и унылым, как бывшие государства Восточной Европы. Но ведь и в ту пору цвели розы, ломоносы и глицинии, обвивающие оконные решетки, и тогда носили синие платья с красным узором, как моя мать. Стены нашего кафе были оклеены обоями в розовый цветочек. И в то роковое воскресенье тоже светило солнце. В этом немногословном и живущем по суровым канонам мире начало дня, вечера и смену времен года возвещают лишь нарушающие тишину хорошо знакомые звуки, связанные с жизнедеятельностью местных обитателей: колокол приютской часовни, по которому просыпаются и ложатся спать старики; гудок текстильной фабрики; шум машин в базарный день; лай собак и глухой стук заступа по весне.