Неделя складывается из дней, а каждый день знаменателен местным или семейным обрядом и популярной радиопередачей. Понедельник – день тяжелый, в понедельник доедают вчерашний обед и вчерашний хлеб, а по станции «Радио-Люксембург» слушают
И всю неделю подряд, каждый вечер, в семь двадцать радиопередача
А жизнь складывается из череды лет, и все приходит в
– первое причастие и первые наручные часы;
– первый перманент для девочек и первый костюм для мальчиков;
– первые месячные и право носить чулки;
– первый бокал вина за семейным обедом, первая сигарета, право оставаться среди взрослых, когда рассказывают фривольные истории;
– первая работа и первая вечеринка, право «выходить» и развлекаться по вечерам;
– воинская служба;
– неприличные фильмы;
– женитьба и дети;
– одежда черного цвета;
– отход от дел;
– смерть.
И не нужно ни о чем размышлять, все свершается по давно заведенному порядку.
Люди обожают предаваться воспоминаниям. Каждый рассказ начинается с непременного: «А вот до войны…» или «Во время войны…». Ни одно семейное или дружеское сборище не обходилось без воспоминаний о поражении, оккупации и бомбежках, каждый присутствующий старается внести свою лепту в рассказ о той эпохе, вспоминая пережитую им панику или ужас, холодную зиму 42-го, брюкву, которой тогда кормились, и воздушные тревоги, старательно изображая при этом гул снижающегося бомбардировщика. Более лирические рассказы о массовой панике и бегстве завершаются неизменными фразами: «Если снова будет война, я уж теперь с места не сдвинусь» или «Упаси, Господи, пережить такое еще раз». Традиционные перепалки вспыхивают между отравленными газами во время войны 1914 года и военнопленными 39-го – 45-го годов, которых обвиняют в трусости.
И все без конца обсуждают «прогресс» как непреодолимую силу, которой невозможно и бесполезно сопротивляться и которая наступает со всех сторон, вторгаясь в жизнь: пластик, нейлоновые чулки, шариковые ручки, мотороллер «Веспа», суп в пакетиках, да еще это всеобщее образование.
В двенадцать лет я жила по законам и правилам этого мира, не подозревая, что можно жить иначе.
Родители почитали святым делом наказывать и муштровать непослушных детей. Допускались все виды наказаний – от затрещины до порки. Это вовсе не означало, что родители отличались особой злобностью или жестокосердием – важно было лишь не переступить меру и вознаградить ребенка в другом случае. Как часто, рассказывая о проступке своего отпрыска и суровом наказании, которому он был подвергнут, родитель гордо признается: «Еще немного, и он бы уже не встал!» То есть и проучил как следует, и удержался вовремя, не доводя дело до роковых последствий. Опасаясь, что «я уже не встану», мой отец ни разу не поднял на меня руку и даже никогда не бранил меня, уступая эту роль матери:
Все пристально следили за всеми. Каждый жаждал знать, как живут другие, – чтобы было о чем посудачить, но свою жизнь при этом держали под замком, дабы не давать поводов для сплетен. Сложная стратегия, сутью которой было «умение как можно больше вытянуть из других, не обронив при этом ни одного лишнего слова». Любимейшее развлечение того времени – себя показать и людей посмотреть. Ради этого ходили в кино, а вечерами шли на вокзал встречать поезда. Если где-то собиралась толпа, к ней нужно было тут же присоединиться. Праздничное шествие, велогонки – всякое зрелище радовало как повод потолкаться среди людей, а потом долго рассказывать, кто тут был и с кем. Чужое поведение вызывало жгучее любопытство. Люди старались не пропустить ни одного брошенного невзначай взгляда, разгадывать тайные мотивы каждого поступка, а затем, накапливая и анализируя свои наблюдения, сочиняли истории чужих жизней – коллективный роман, в который все вносили свою лепту: кто – фразу, кто – деталь, чтобы потом, встретившись во время застолья или в магазине, подвести окончательный итог: «Вот этот человек сто́ящий», а «этот недорогого стоит».
