И странно им было бы узнать, что эти деревья, аллеи, парки и скамьи видели за свой век тысячи таких же влюбленных пар. И каждая из таких пар верила, что их чувства исключительны, что только у них есть эти особые глаза, позволяющие увидеть удивительное в привычном. Но теперь их время ушло, и только наивные надписи о любви, нацарапанные на спинках скамей, как обломки античных руин, найденные пытливым археологом, свидетельствовали о давно прошедшем. Где сейчас эти пары? Может быть, они все еще вместе, или давно забыли о своих чувствах, или жестоко разочаровались, или потерялись в лабиринте жизни, растеряли свой запал, заставивший их когда-то гореть жарким пламенем, а теперь они жалко тлели на обочине жизни, с горечью вспоминая прошлое? А может они просто постарели или даже умерли? Это было неважно. Они все сейчас были лишь призраками прошлого, молчаливо витающими в воздухе, наблюдающими над тем, как на сцену выходили новые пары: молодые, глупые и смелые, чтобы гореть, не жалея фитиля.
Теперь город принадлежал Марии и ее мужчине. Он дарил ей милые безделушки и цветы, а она жадно ловила каждое его слово, каждый взгляд и каждый жест. Они много и увлеченно разговаривали, так, что казалось, слова для них были водой для измученного жаждой путника, рассказывали друг другу о местах, где родились, о прошлой жизни, о людях, которых встречали. А позже, сначала осторожно, но со временем все смелее, они раскрыли друг другу свои тайны, заветные мечты и планы на будущее.
Мария никогда не была так откровенна с кем-либо, тем более с мужчиной, и теперь, открывшись, признавшись, чувствовала себя особенно. Она будто полностью обнажилась, но не почувствовала смущение или уязвимость, а напротив, ощутила себя сильнее, свободнее и легче, будто скинула с себя незримый груз, а теперь была воздушная и окрыленная, словно на вершине самой высокой горы, в прозрачном эфире, где все прошедшие ненастья показались ей мелкими и незначительными, а опасения испарялись, как утренний туман, без труда развеянный полуденным ветром.
Мария была влюблена и счастлива. Ее счастье было столь огромно, что заслоняло собой весь оставшийся мир. Она не могла думать ни о чем, кроме как о своем мужчине: добром и искреннем, умном и скромном. Мысли о матери и брате, столь заботившие ее прежде, отошли на второй план. Теперь заботы о семье толкались где-то на задворках ее памяти, лишь изредка пролезая вперед, чтобы через мгновение снова быть откинутыми, уступая место лавине новых и сильных чувств.
Ее звонки матери стали реже, а разговоры — короче, больше из-за страха выдать себя, чем из-за невнимательности. Мать все же чувствовала новое в дочери и спрашивала ту о причинах внезапных перемен, но Мария решила скрывать свои отношения и успокаивала мать тем, что занята и устает на новой работе, поэтому и кажется для матери другой.
После каждого такого разговора девушке было невыносимо стыдно. Она прежде никогда не обманывала мать и теперь понимала, что совершает предательство. Однако перспектива раскрыться матери пугала ее сильнее. Для нее было недопустимо рассказать матери, что ее маленькая дочь повзрослела и встречается в городе с мужчиной. Мария знала, что мать, консервативная и скромная женщина, потребовала бы от нее немедленно познакомить ее с ним и придать их отношениям приличный характер. Но девушка не могла предположить, что скажет на это он, как отреагирует, и боялась, что это усложнит или даже испортит их отношения. Она не могла допустить этого. Теперь во всем мире были только они самые главные, и появление третьего, пусть даже матери, казалось, могло разрушить их зыбкое зарождающееся счастье. После долгих и мучительных раздумий Мария рассудила, что она имеет право на свое счастье. Ведь она всю жизнь была верной дочерью и сестрой, отдавала свой семейный долг сполна, особенно сейчас, когда стала единственным добытчиком в семье и исправно высылает деньги на лечение брата.
Девушку также беспокоило и смущало, что их отношения, несмотря на целомудренность, шли к своей неизбежной кульминации. Он ни разу не позволял себе завести с ней разговор о близости, тем более она никогда не давала этому повода. Но они оба чувствовали приближение этого момента. Ощущение скорой близости нарастало, оно витало в воздухе всякий раз, когда они невольно прикасались друг к другу, когда заглядывали друг другу в глаза, когда говорили друг другу неловкие слова нежности. Иногда, в минуты душевной слабости, Мария отчаянно желала, чтобы это наступило скорее. Чтобы он перестал быть скромным и вежливым и настоял на своем мужском праве. Но он был верен себе и своему воспитанию, а она, когда жар в теле проходил, была благодарна ему за стойкость и почтение к ее девичьей чести.
Однажды, когда они шли по розовой от включившихся фонарей улице и осенний вечер золотил прохладный воздух отблесками таящего солнца, он сказал ей:
— Мария, я много думал. О нас.
— Да? Что же? — спросила она, повернув к нему голову.